Робби

16 лет

Как бы я ни бежал от своего прошлого, я всегда возвращался сюда, изголодавшись по ласке. Даже токсичной. Я не планировал этого, но когда сгустились холодные ночи и одиночество впилось когтями в сердце, я оказался у трейлера, дрожа под проливным дождём.

Мама со скрипом приоткрыла дверь, взглянула на меня и отступила в сторону, туже завязав свой розовый халат.

У меня больше никого не было.

Я был уже слишком большим и сильным, чтобы она могла меня бить. Слишком высоким, чтобы она могла вымещать на мне свой гнев и обиду. Теперь я служил другой цели. Заполнял другую дыру в её жизни.

Но голоса в голове становились всё громче, всё настойчивее, шепча такое: «Она тебя ненавидит. Ты ничтожество. Убей её. Перережь ей глотку. Думаешь, ты ей не безразличен? Ложь. Ты никому не нужен. Положи конец её страданиям. Разве не круто было бы почувствовать, как жизнь уходит из её тела? Увидеть, как свет угасает в её глазах. Только тогда ты будешь свободен».

— Робби, малыш, — прошептала мама, пробуждаясь в постели. Привязанная к каркасу кровати, стяжки на её костлявых запястьях впивались в бледную кожу, когда она дёргалась.

Я включил ночник, залив комнату тусклым светом. Глаза мамы расширились, когда я крепче сжал рукоятку топора в руке.

— Робби? Что ты делаешь?

Её маленькие обнажённые груди запрыгали, когда она с новой силой попыталась высвободиться из пут. В её голубых глазах мелькнула паника. Она извивалась и дёргалась, из-за чего стёганое одеяло сползло ещё ниже. Мой взгляд скользнул к тёмным кудряшкам между её бёдер, и в животе всё сжалось и завертелось. Я до побеления костяшек сжал деревянную рукоять в руке, позволяя ей быть моим якорем.

— Отпусти меня, Робби, — ресницы мамы блестели от слёз.

Изруби её на куски.

Я хрустнул шеей, полностью отдавшись во власть шёпота.

Мой отвердевший член дёргался о голый живот, и я придвинулся ближе, наблюдая, как мама хнычет. Я стоял у кровати, проводя лезвием топора по маминому животу, меня переполняли сила и адреналин — разительный контраст с тем чувством беспомощности, которое я всегда испытывал рядом с ней.

Рыдая, она дрожала от страха, и я склонил голову, внимательно прислушиваясь к этому звуку.

— Робби, п-пожалуйста, отпусти меня. Я извиняюсь. Я не должна была б-бить тебя, когда ты рос. Мамочка тебя л-л-любит.

— Любовь, — прошептал я, глядя, как лезвие вонзается в её тёмные лобковые волосы.

Мама зарыдала сильнее.

Убей её. Сделай это!

— Ты не знаешь значения этого слова.

— Положи топор, Робби, — мама изо всех сил пыталась сделать свой дрожащий голос твёрже. — Давай поговорим.

Посмотри на неё. Так жалка и слаба. Приятное чувство, да? Впервые всё контролировать.

— Голоса не умолкают, — пробормотал я, тупо уставившись на топор. — Они не дают мне спать по ночам.

Хныкая, мама на мгновение зажмурилась, словно молясь о внутренних силах справиться с подступающей паникой.

Страх — это всё, что я знал, благодаря ей.

Но не сейчас. Впервые власть была в моих руках, и я видел, как моя мама умоляет о пощаде. Для женщины, которая любила причинять такую боль и страдания собственному ребёнку, она сейчас меня разочаровала — рыдала и умоляла меня, словно у меня есть сердце.

Я был продуктом её любви. Холодным. Жестоким. Беспощадным.

Садистом.

— Что ты делаешь? — спросила мама, вытягивая шею, когда я прислонил топор к кровати.

Я потянулся к рулону скотча на тумбочке, оторвал полоску, не отрывая взгляда от её испуганных глаз. Положив рулон обратно рядом с её бутылкой водки и полупустой пачкой сигарет, я заклеил ей рот липкой лентой, чтобы заткнуть её.

Мне нравилась она такая, со слезами, катящимися из уголков её стеклянных глаз, дёргающаяся в наручниках, её маленькие груди подпрыгивающие.

Присев рядом с ней на краю кровати, я потянулся за пачкой сигарет, прикурил одну и отшвырнул зажигалку обратно на тумбочку.

Мама плакала, отчаянно пытаясь высвободить свои кровоточащие запястья, пока я молча курил, наблюдая за её борьбой. Это было умиротворяюще.

Впервые голоса на заднем плане смолкли, моё сердцебиение замедлилось, а дыхание выровнялось.

Прищурившись, я сделал последнюю глубокую затяжку и поднял сигарету перед лицом. Она почти догорела до фильтра, уголёк светился оранжевым. Я выпустил дым из лёгких и взглянул на маму, которая переводила свои налитые кровью глаза с меня на сигарету и обратно.

Наслаждаясь её страхом, я медленно опустил её, внимательно наблюдая за её лицом, пока тлеющий уголёк зависал менее чем в дюйме от её розового соска.

Мне нравились её слёзы, её приглушённые мольбы и прерывистое дыхание. Мне нравился их вкус в спёртом воздухе. Снаружи выл ветер, и силуэт голого дерева рядом с трейлером танцевал за занавеской, постукивая по стеклу, словно желая войти в этот дом ужасов.

Сделай это…

Я поймал взгляд мамы и опустил сигарету. Она закричала, когда её кожа зашипела, наполнив воздух запахом палёной плоти и боли.

Вдыхая, я схватил свой твердеющий член, чтобы облегчить восхитительную боль между бёдер. Я был больным, за то, что мне это нравилось.

Вот же черт.

Вскоре мамины крики приобрели более сладкий и жуткий оттенок, а её грудь сотрясали рыдания, от которых содрогалась диафрагма.

Восхитительная дрожь бегала вверх и вниз по моему позвоночнику, пока я наблюдал, как растущий ужас разгорается в её обычно тусклых глазах.

Причини ей боль снова.

Пока она продолжала плакать, хныкать и дрожать, я медленно поднялся и потянулся за топором.

Мне нужно было торопиться, а то кто-нибудь услышит. Не то чтобы кому-то было дело. Не в этом трейлерном парке, где мужья регулярно избивают своих жён. Крики здесь не в диковинку.

Пока мой член отбивал неровный ритм в такт бешено стучащему сердцу, я крепче сжал деревянную рукоять. Мама закричала, стяжки впились в её плоть. Она дёргалась и билась, дико лягая ногами, словно это могло спасти её от неминуемой смерти.

Ничто не могло. Особенно теперь, когда тьма внутри меня наслаждалась её борьбой и сладким смрадом её страха в воздухе. У моего члена был собственный пульс. Возбуждение, не похожее ни на что, испытанное мной прежде, бежало по моим венам.

Я поднял топор в воздух и опустил его. Пот выступил на лбу, когда я выдернул его из её бедра. Кровь брызнула, залив пожелтевшие простыни. Я ударил снова, отсекая ногу. Резкая белизна её кости привлекла мой взгляд. Мама быстро истекала кровью, её мучительные крики превращались в хныканье.

Ещё, — прошептали голоса.

Подняв топор, я ударил её в живот, кровь забрызгала моё лицо и голую грудь. Моя собственная грудь тяжело вздымалась, когда я снова и снова опускал топор, рассекая её туловище.

Мама была в трёх кусках, окружённая кровью, внутренностями и кусками плоти.

На трейлер наконец опустилась тишина. И не простая тишина, а то чувство покоя, которое я ощущал впервые в жизни.

Сев на край матраса, я окровавленными пальцами отодвинул её спутанные волосы с бледной щеки и прошептал:

— Я люблю тебя, мама.

Её мёртвые глаза смотрели в пустоту, она была неподвижна и спокойна, словно одобряла свой жестокий конец. Мама наконец освободилась от своих демонов. Что ещё важнее, она наконец полюбила меня.

Наклонившись, я поцеловал её влажный лоб, затем поднялся на ноги и крепче сжал деревянную рукоять. Предстояло ещё так много работы, а мой член требовал разрядки.