Саванна

Одетый в серое пальто и винно-красный шарф, Эллиот выглядит почти что виноватым, когда я открываю входную дверь. Его вьющиеся светлые волосы падают на лоб, когда он опускает голову.

— Джеймс сказал мне, что говорил с тобой.

Я захлопываю дверь с чрезмерной силой, и раздражение, уже в сотый раз за это утро, вспыхивает во мне с новой силой.

— Он не принял «нет» за ответ.

Возможно, мной также двигало любопытство к очередному убийству, чтобы отказать ему, но я отказываюсь признаваться в этом Эллиоту. По крайней мере, у меня все еще есть работа, несмотря на мой гневный срыв на днях. Составлять гороскопы куда скучнее, чем сопровождать Эллиота на очередное место преступления.

Мы молча идем к его машине. Эллиот кажется погруженным в свои мысли, а я слишком отвлечена, наблюдая, как раскачиваются сосны за домом, и представляя, как Робби наблюдает за мной из тени.

Сегодня утром я нашла карту дамы рядом с кофеваркой и записку, на которой было написано: «Правило девятое: держи окна и двери запертыми. Не заставляй меня наказывать тебя».

Эллиот смотрит на меня через крышу машины, когда я тянусь к ручке.

— Полагаю, у нас будет собственный полицейский эскорт, да?

Мой взгляд следует за его направлением и останавливается на неопознанной полицейской машине внизу улицы.

— Если нам повезет, они оба спят.

Усмехнувшись, Эллиот открывает дверь и садится в машину. Я тоже залезаю внутрь и тянусь за ремнем безопасности.

Повсюду витает его цитрусовый одеколон, смешанный с чем-то еще.

Чем-то резким.

Вопросы о его еженедельной колонке вертятся у меня на языке, пока я искоса поглядываю на него. Я хочу спросить его об этом, но и не хочу тоже. Обида, которую я к нему чувствую, еще слишком свежа.

Когда мы уже едем, Эллиот поворачивается ко мне в кресле, бросает на меня взгляд, а затем проверяет зеркало заднего вида.

— Они преследуют нас.

Я пожимаю плечами.

— Ты не против написать эту статью, пока я работаю над…

Воцарившаяся тишина нельзя назвать комфортно. Я вся сжимаюсь, плечи почти касаются ушей.

— Я хочу сказать, если ты не хочешь…

— Оставь, Эллиот. Я сделаю это.

Он снова смотрит на меня, и жар его взгляда задерживается на моем лице.

— Он вообще пытался с тобой связаться?

Я замираю.

— С чего бы ему пытаться связаться со мной?

Мое внимание привлекают его большие руки, когда он крепче сжимает руль.

Он указывает одним пальцем в свое зеркало заднего вида.

— По этой причине. Детективы по делу не стали бы организовать круглосуточное наблюдение за тобой, если бы не считали, что есть шанс, что он может это сделать.

— Они пытаются обезопасить меня, — возражаю я.

— Ты в это веришь? — В его голосе слышится насмешка.

Поворачиваясь в кресле, я смотрю на него.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Эллиот. Ты надеешься на что-то сочное для своей еженедельной колонки?

Вот он — слон в комнате.

Он просто пожимает плечами, не отрицая и не подтверждая мое обвинение.

— Я думаю, было бы глупо с твоей стороны защищать его. Он осужденный убийца.

— Пошел ты! — Фыркнув, я поворачиваюсь вперед и скрещиваю руки на груди.

Невозмутимый, Эллиот продолжает:

— Он в бегах почти две недели. Это дольше, чем кто-либо ожидал. Если ты, конечно, не заметила, Саванна, на улице мороз. Кто-то его защищает.

— Откуда ты знаешь, что он не нашел очень хорошее укрытие?

— Например, где? — он усмехается. — Чей-то сарай? Гараж?

— Возможно.

Он беспокойно покачивает ногой. Он раздражен.

— Не будь наивной.

— Нет, это ты наивен. Когда я вернусь домой после нашей маленькой вылазки, полиция обыщет мой дом. Неужели ты думаешь, они уже не нашли бы Робби, если бы он прятался у меня?

— Робби? — Он медленно кивает. — Вы уже на «ты», да?

— Останови машину, — требую я, и когда он не реагирует, поворачиваюсь в кресле. — Ос-та-но-вись.

Машина замедляет ход и останавливается у обочины. Я, не оглядываясь, распахиваю дверь и вываливаюсь наружу.

Эллиот с силой хлопает своей дверью и настигает меня за три шага. Я не успеваю убежать. Он хватает меня за руку и так резко разворачивает к себе, что у меня голова кружится.

— Куда, черт возьми, ты собралась?

Вырвавшись, я испепеляю его взглядом и направляюсь по оживленной дороге. Гнев заставляет вибрировать каждую косточку в моем теле.

Он снова хватает меня, и я выхожу из себя, ударяя его по груди.

— Прекрати, — рычит он.

— Я не понимаю, почему Джеймс настаивает, чтобы мы работали вместе. Особенно теперь, когда ты украл мой материал.

— Я не крал твой грёбаный материал. Думаешь, у меня был выбор?

— Думаю, ты так сильно этого хотел, что даже не пытался отказаться.

— Какая тебе разница? Интервью с Хэммондом закончены. Ты больше его не увидишь.

Мимо проносится машина, отвлекая мое внимание. Я снова смотрю на Эллиота и высвобождаюсь из его хватки.

На этот раз он отпускает меня.

— Какая тебе разница? — контратакую я. — Почему тебе так нужен материал о Хэммонде?

— Нет, не нужен. Уже нет.

— Почему? — Я чертовски сбита с толку, зла и расстроена.

— Я просто пытался вызвать у тебя хоть какую-то реакцию.

Я замираю.

— Ты, блять, в полглаза на меня не смотришь. С тех пор как ты появилась в офисе, я больше не вижу никого кроме тебя.

— Нет… — Я отрицательно качаю головой. — Ты врешь.

— Нет. По крайней мере, когда я вел себя как мудак, ты уделяла мне хоть каплю внимания.

Мой рот открывается, и я фыркаю.

— Ты думал, я захочу с тобой встречаться, если ты будешь вести себя как полный придурок?

— Да похер, что я думал, — рычит он, и раздражение вспыхивает в его изумрудных глазах. — Ты смотришь только на грёбаного серийного убийцу.

Моя рука взлетает и встречается с его щекой, как раз в тот момент, когда другая машина проезжает мимо, обдав нас грязной жижей.

— Ты ничего не знаешь, — шиплю я, и щеки пылают, несмотря на холодный ветер.

— Ты права, я не знаю, но я не дурак, — он придвигается ближе, окружая меня облаком цитруса и горечи. — Ты его покрываешь, и я, черт возьми, не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать за этим.

Он идет к своей машине, сжав кулаки.

Вопреки гневу, приказывающему мне идти в противоположном направлении, я спешу за ним. Мне нужно, чтобы он довез меня до места преступления. Я отказываюсь просить об этом копов.

Глотая гордость, я открываю дверь и сажусь внутрь, игнорируя полицейских, наблюдающих за нами через лобовое стекло.

Щеки пылают от негодования.

— Не лезь в мои дела. Я, блять, серьезно.

У него дергается мышца на скуле, когда он поворачивает ключ зажигания.

— Сожалею тебя разочаровывать, но у твоей сказки не будет счастливого конца. Рано или поздно его найдут и прибьют.

Машина с ревом оживает.

— Что думаешь?

Я подскакиваю от неожиданности, услышав голос Эллиота так близко от уха. Схватившись за бешено колотящееся сердце, я бью его по груди своим блокнотом. Прежний гнев утих, и мое любопытство взяло верх, перебирая в голове возможные сценарии.

— Он теряет хватку.

— Теряет хватку? — Глаза Эллиота загораются интересом, пока он отступает для пропуска офицера. — В каком смысле? — Поднося к глазам камеру, он делает снимок.

— Ну, предыдущие убийства были клиничны, и представление тела — тем более. — Я указываю в сторону офицера, с которым говорила скучающего вида парня, ненамного старше меня. — На этот раз кровоподтеки на шее жертвы были выраженными, что указывает на потерю контроля. Затем грудь.

— Что с ней? — Эллиот делает шаг ближе, и на минуту мне становится трудно соображать, когда его мужской запах заполняет ноздри.

Я прочищаю горло.

— Ни одно из предыдущих убийств не было сексуально мотивировано.

— Почему ты думаешь, что это было?

— Может, и нет, но я готова поспорить на свою годовую зарплату, что так. Зачем удалять грудь, Эллиот?

Он пожимает плечами, оглядывая толпу.

— Может, он хотел их сохранить?

У меня вырывается усмешка. Эллиот смотрит на меня из под нахмуренного лба. Он полностью разворачивается ко мне и тянется за моим блокнотом.

Пока он читает мои заметки, я говорю:

— Он почувствовал сексуальное возбуждение от самого процесса убийства. Ему это не понравилось, поэтому он отсек грудь, чтобы избавиться от того, что его отвлекало, и полностью сосредоточиться на организации своего представления. Это та часть, которая ему нравится больше всего. Он считает себя выше таких низменных преступлений.

Эллиот корчит гримасу.

— Ты называешь убийство «низменным преступлением»?

Я закатываю глаза.

— Конечно нет, но наш убийца — да. Он делает это не ради острых ощущений от убийства. Я бы рискнула предположить, что он пытается отвлечь внимание от своего способа убийства. Он хочет, чтобы все смотрели на это. — Я жестом указываю на сцену перед нами на две поставленные палатки, толпу, репортеров и полицейских собак.

Эллиот все это осматривает, в его голове явно крутятся шестеренки.

— Чем он отличается от Хэммонда?

Я смеюсь, не в силах сдержаться.

— Ты серьезно?

— А почему нет? — Он выглядит смущенным, и это почти мило, пока я не вспоминаю, каким он может быть мудаком.

— Хэммонд садист, который получает удовольствие от чужой боли и страха.

— Вау, прямо идеал мужа, — бормочет Эллиот.

Я игнорирую его.

— Хэммонд насилует и пытает своих жертв часами, иногда днями, пока они еще живы. Он подсознательно направляет подавленную ярость и ненависть, которые чувствует к своей матери. Не будет натяжкой предположить, что в какой-то момент это превратилось в сексуальное извращение. Этот же убийца умерщвляет свою жертву в течение первого часа. Это быстро и относительно безболезненно. И только после смерти он начинает изнурительный процесс отделения конечностей.

Эллиот моргает, глядя на меня, и кажется, его сейчас стошнит.

— Коп на той неделе был прав: ты работаешь не по той профессии.

Пожав одним плечом, я забираю свой блокнот.

— Строить предположения и складывать кусочки пазла — тоже часть моей работы.

Вдали лает полицейская собака.

— Что ты выяснил? — спрашиваю я Эллиота, который резко поворачивает ко мне голову.

— Немного. Тело обнаружил пожилой выгульщик собак. Пока зацепок нет. Разве что на этот раз убийца был в других ботинках, на размер больше обычного.

Мои глаза расширяются.

— Я, блять, так и знала!

— Что знала? — Эллиот следует за мной, пока я пробираюсь сквозь толпу, чтобы получше разглядеть мост.

— Он пытается скрыть свою личность. Он близок к расследованию. Слишком близок, — бормочу я себе под нос, внимательно изучая работающих неподалёку офицеров и судмедэкспертов. По спине пробегает холодок.

— Думаешь, он здесь?

— Не думаю. Я уверена. Наш убийца не захотел бы пропустить собственную выставку.

Эллиот неуверенно усмехается у меня за спиной, пока я лихорадочно пишу в блокноте.

— Тебе стоит рассказать о своих теориях Джеймсу. Он будет в восторге.

— Это всего лишь теории, Эллиот. — Я переворачиваю страницу, ругая себя за покупку карманного блокнота. — Я могу ошибаться.

— А можешь и оказаться права.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его изумрудным взором. В нем что-то искрится. Огонь, от которого у меня горят щеки. Я отвожу взгляд и засовываю блокнот в карман.

— Ты хороший репортер, — говорит он, делая шаг ближе.

Я не могу встретиться с его взглядом. Вместо этого я смотрю на его грудь, скрытую пальто.

— Расскажи Джеймсу о своих теориях, Саванна. — Ловким движением он запускает руку в мой карман и достает блокнот. — Или я покажу ему твои записи. Это слишком хорошо, чтобы замалчивать. — Он размахивает блокнотом передо мной, словно подчеркивая свою мысль. — Это может открыть тебе многие двери.

Он уходит, и я смотрю на его удаляющуюся спину, прежде чем крикнуть:

— Верни его.

— Не верну, пока ты ему не расскажешь, — отвечает он через плечо. — Увидимся завтра на работе, — говорит Эллиот из машины, когда я собираюсь захлопнуть дверь.

— Спасибо, что подвез. — Я смотрю через крышу и вижу, как полицейские паркуются дальше по дороге.

Эллиот отъезжает от обочины, и фары его машины тают в угасающем дневном свете.

Поворачиваясь, чтобы подойти к дому, я чувствую, как по всему телу бегут мурашки, и замираю, вглядываясь в сосны. Завораживающая смесь оранжевых, розовых и желтых оттенков просачивается сквозь ветви, напоминая, что скоро солнце полностью скроется за горизонтом.

Мой взгляд падает на коричневую квадратную коробку у входной двери.

Издалека она выглядит безобидной, как посылка, оставленная почтальоном. Я колеблюсь, когда порыв ветра пронизывает меня до костей.

Я ничего не заказывала.

В последний раз оглянувшись, я поднимаюсь по ступенькам крыльца и смотрю на коробку, замечая розу сверху и размазанный кровяной подтек под ней.

— Блять, — шепчу я, и дыхание вырывается из моих легких маленькими видимыми клубами пара.

Страх впивается в меня острыми когтями.

Пока копы в машине не заподозрили неладное, я поднимаю посылку и, прижимая ее к груди, роюсь в кармане в поисках ключа от дома. Я стараюсь выглядеть максимально спокойной, но руки трясутся, и я чуть не роняю ключ, вставляя его в замок.

Мне каким-то образом удается открыть дверь, не устроив истерику на крыльце на виду у полиции через дорогу.

Едва дверь закрывается за мной с обманчиво тихим щелчком, я бросаюсь на кухню и кладу посылку на стол.

Я мечусь по комнате, грызя ноготь.

Что мне делать?

То, что в этой коробке, — не к добру. На ней, блять, кровь.

Робби невменяем — настоящий монстр за своей греховной улыбкой, от которой трусики воспламеняются.

А я позволила себе забыть об этом.

Я запускаю пальцы в волосы и тяну пряди, пока кожа головы не начинает колоться, как иголками, затем снова начинаю метаться, раздумывая, что, черт возьми, делать.

Стоит ли рассказать Чапмену? Нет, абсолютно нет. Что бы ни случилось, я никому не скажу.

Я замираю и смотрю на коробку. Почему я защищаю Робби? Почему? Потому что он ласкал меня в снегу?

Я кусаю губу, затем бросаюсь вперед и разрываю коробку. Картон рвется, позволяя заглянуть внутрь.

В шоке я отшатываюсь и прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Обжигающие слезы застилают глаза, когда до меня доходит истина.

Я никогда раньше не видела изувеченные тела, и это делает все слишком реальным, словно занавес над прошлым Робби отдернули, чтобы показать его истинное лицо.

Паника впивается острыми когтями в мое хрупкое сердце, и я сгибаюсь пополам, учащенно дыша.

Вот почему его держали под замком почти два десятилетия. Вот тот ужас, что сидел напротив меня каждую среду на протяжении месяцев.

Это садист.

Монстр.

Мой злодей.

Я выпрямляюсь и делаю шаг ближе к столу. Сердце колотится так сильно, что я почти не слышу машину, проезжающую за закрытыми шторами.

Я отрываю крышку и заглядываю внутрь, на обезглавленную голову, усеянную ожогами от сигарет. Носа нет, как и ушей. Языка тоже нет. Я смотрю на него, где он лежит рядом с головой.

— Ты доила коров на ферме, да? — в груди мужчины раздается низкий звук, прежде чем он делает очередную длинную затяжку сигаретой. Пепел парит в воздухе.

Опустив глаза, я киваю, сосредоточившись на том, какой мой плюшевый мишка мягкий. Конечно, он не позволяет мне оставить его. Они никогда не позволяют.

Он вырывает его из моих рук, затем хватает мою худенькую ладонь и спускает свои джинсы.

— Покажи, как хорошо ты умеешь доить коров.

Моя маленькая ручка дрожит. Я пытаюсь вырваться, хныча, но папин друг сжимает меня крепче, двигая своей потной большой рукой поверх моей.

— Вот так, принцесса. Длинными движениями, прямо как с коровами.

Это определенно тот самый мужчина. Я бы узнала это лицо где угодно, даже без ушей, носа и языка, изрыгавшего такие грязные слова.

— Ты так хорошо ее доишь, девочка.

Разворачиваюсь, хватаюсь за край стола и меня рвет.