Робби

Вода, льющаяся из душевой лейки, скорее холодная, чем нет, но к этому быстро привыкаешь, когда провёл в смертной камере столько же, сколько и я. Мы потеряли право на горячую воду в день вынесения приговора, и они любят напоминать нам об этом при каждой возможности.

После того как я смываю с волос мыло и запах одиночки, я выключаю душ и тянусь к полотенцу. Офицер Хейс кивает подбородком в сторону Гарсии, потом Миллера и уходит, оставляя нас одних, пока я вытираюсь. Я тру лицо грубым полотенцем, стоя к ним спиной. Я уже не тот тощий пацан из моего детства, и Миллер связался не с тем зэком, возомнив себя богом в этих четырёх стенах.

Он и не подозревает, что у меня есть только время.

Время, чтобы изучать охрану и всё вокруг. Изучить их повадки.

Я не тот, кто ищет неприятностей, но одна темноволосая девчонка всё изменила.

Они говорят вполголоса, и мои глаза ненадолго встречаются с взглядом Гарсии, прежде чем он уходит. Я усмехаюсь.

Гарсия, может, и не осознаёт, насколько он предсказуем, но его тайные встречи с Хейсом стали уже обычным делом. Вот если бы его жена знала, какой он тут непослушный мальчик на работе.

— Ты куда? — спрашивает Миллер, когда Гарсия уходит.

Положив руку на дверь, Гарсия говорит:

— Мне нужно кое-что проверить. Вернусь через пять. Одень его и наручники.

Глаза Миллера вспыхивают страхом, и он бросает на меня взгляд, пока я завязываю полотенце на талии. Я провожу пальцами по волосам и опускаю руку. Мне это нравится.

— Ты слышал офицера Гарсию. Одевайся. — Он изо всех сил пытается сохранить самообладание.

— Я провёл в карцере почти неделю из-за тебя без какой-либо причины, кроме как потешить твое самолюбие.

Миллер замирает, когда я приближаюсь.

— Но сейчас не об этом.

— Я предупреждаю тебя, Хэммонд. Одевайся. — Он бросает взгляд на камеру в углу, но тут же смотрит на меня, когда я тихо и мрачно усмехаюсь.

— Мы оба знаем, что она отключена уже несколько месяцев. — Я непочтительно пожимаю плечами. — Тонкие стены. Зэки болтают.

Его глаза расширяются.

— Ты думал, что можешь тронуть мою девочку без последствий? Что я за тобой не приду? Неужели ты настолько наивен, чтобы думать, что наручники и цепи помешают мне прикончить тебя?

— Отвали нахуй! — рычит он, и тянется за пистолетом в кобуре, но я слишком быстр, хватая его в захват. Свободной рукой я вытаскиваю оружие из кобуры и прижимаю к его виску. Он, блять, так напуган, дрожит и рыдает у меня в руках, отчаянно пытаясь ударить меня локтем в живот. Я сильнее вдавливаю ствол в его висок.

— Ты станешь на колени, понял?

— Я убью тебя за это, Хэммонд.

— Я уже и так ходячий мертвец. Ты так напуган сейчас потому, что, в отличие от меня, ты не привык жить под пристальным взглядом смерти. Ты думаешь, я боюсь смерти, Миллер? Мне на неё плевать. Но я убью всех, кто посмел прикоснуться к моей девочке, прежде чем кто-то успеет влить мне в вены яд. Мы все умрём рано или поздно, Миллер. Твой день расплаты просто наступил раньше, чем мой.

Я отпускаю его, он разворачивается, поднимая руки к голове в знак капитуляции, но его глаза выдают ненависть, которую он испытывает.

— Раздевайся. Снимай свою форму и клади туда. — Я жестом показываю на небольшой столик у дальней стены.

— Тебе это с рук не сойдёт, — выдыхает он, срывая с себя одежду резкими движениями, которые выдают его ярость и неослабевающий страх.

Я взвожу курок, и его храбрый фасад рассыпается у меня на глазах.

— Давай поговорим, Хэммонд. Я могу помочь тебе. Я могу повлиять на ситуацию.

— На колени, блять, Миллер. Повернись. Руки за голову. Покажи мне, где твоё место.

Нехотя его колени касаются мокрой плитки, и я прижимаю пистолет к затылку. Он резко вдыхает.

— Ты хочешь, чтобы я извинился? Это всё? Извиниться за что? За карцер или за то, что я трахнул твою малышку?

Я замираю.

Он либо самоубийца, либо просто тупой, потому что продолжает говорить.

— О, она сама умоляла. Ты её для меня разогрел, Хэммонд. Тебе стоило почувствовать её киску. Такая, блять, мокрая и тёплая.

Я бью его рукояткой пистолета по голове, и он падает на пол. Похоже, что быстрая смерть теперь превратится в медленную и мучительную. Жаль, что я не могу возиться с ним, как раньше, оставить его в живых на несколько дней, пока я показываю ему истинное значение страдания, но у меня мало времени. Пройдёт совсем немного, и Гарсия поднимет тревогу. Мне нужно торопиться.

Этот парень не заслуживает милосердной смерти.

Хватаю Миллера за руку, выкручиваю её под неестественным углом, и он вскрикивает, тяжело дыша сквозь зубы.

— Ты её трахнул?

Он начинает смеяться, и я увеличиваю давление на его руку. Его безумный смех превращается в рыдания.

— Блять, ладно. Просто остановись.

Я не останавливаюсь. Одно небольшое движение моим запястьем — и его рука сломается.

— Что ты с ней сделал?

— Ладно, ладно, прости, — выдавливает он сквозь мучительные рыдания. — Я сказал ей, что она должна отдаться мне, иначе ты никогда больше не увидишь солнечного света. Я сказал, что буду держать тебя в карцере.

Хруст!

Я оставляю его кричать на полу с поджатыми к груди коленями и прижатым к мокрой плитке лбом. Я прохаживаюсь туда-сюда, адреналин бушует в венах.

Я буду убивать за тебя, детка.

Я заставлю его страдать.

Усмехнувшись, я ставлю босую ногу на его сломанную руку и прилагаю достаточно давления, чтобы он завизжал как поросёнок.

— Это ничего личного, Миллер. — Я наступаю на неё. — Хуй там, это больше чем личное.

Я сжимаю его волосы, захватывая хорошую прядь его дурацкого пробора сбоку. Он тяжело дышит сквозь стиснутые зубы, но вскоре замолкает, когда я вдавливаю его лицо в плитку. Зубы разлетаются. Кровь хлещет из носа и рта.

— Хотя я бы с удовольствием провёл больше времени, экспериментируя с твоим болевым порогом, меня ждёт девушка, так что нашу сессию пыток придётся сократить. Увидимся на той стороне, Миллер. — Я снова вмазываю его лицо в плитку. Убить человека, избивая его лицо в кашу об пол душевой, на удивление легко. Не нужно много времени, чтобы его череп провалился внутрь. Это лучший, блять, звук на свете.

Кровь стекает в слив, окрашивая заплесневелую плитку.

Миллера не узнать, когда я заканчиваю вымещать на его бездыханном теле накопившуюся ярость. Мне даже нравится он таким — со сплющенным, залитым кровью лицом, окружённый зубами и мозговым веществом.

А вот чего я не люблю, так это кусочки плоти и волосы под ногтями. Крови повсюду.

Я быстро принимаю ещё один душ и одеваюсь в форму Миллера. Она маловата, но сойдёт.

Я натягиваю кепку пониже на лоб, когда в дверном проёме раздаётся громкий вздох Гарсии.

— Какого хуя, Хэммонд? Ты убил его…

— Конечно, убил. Я же осуждённый серийный убийца. — Я навожу на него ствол. — Это ничего личного.

Выстрел!

Он падает как подкошенный, тёмно-красная кровь струится из отверстия точно между бровей.

В этот раз это действительно не было личным.

— Прости за это, — говорю я, обыскиваю его, забирая пистолет и ключи. Затем я выхожу оттуда, словно я здесь хозяин, и никто не поднимает глаз. Это, блять, слишком просто; я почти разочарован. Но затем солнечный свет впервые за два десятилетия ударяет мне в лицо, и я теряю нить мыслей. Я жмурюсь от света, снег хрустит под подошвами, я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза.

На моих губах появляется улыбка.

Мне нужно найти одну девчонку.