Саванна

Страшно, но я не могу перестать улыбаться.

Я кладу диктофон на стол, поправляю его, стараясь установить идеально ровно, больше чтобы занять себя в ожидании, чем из-за реальной необходимости. Я нервничаю, но не по обычным причинам. Я не могу дождаться, когда снова увижу Робби — впервые с тех пор, как он устроил мне тот незабываемый урок оральных ласк прямо на этом столе на прошлой неделе. Воспоминание заставляет мои щёки гореть, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы не расплыться в глупой улыбке, когда Робби войдёт.

Я и правда дура, влюбившаяся в приговорённого к смерти.

Я вздыхаю, глядя в окно слева от меня. Снова прекрасный, безветренный зимний день. Голые тощие деревья колышутся на ветру, а солнце играет бликами на снегу, укрывшем площадки для отдыха снаружи. Каждая из них — клетка в заборе, словно предназначена для собственного опасного тигра, расхаживающего по цирковой арене. Безумие думать, что заключённым даже не разрешают проводить время вместе без решёток, разделяющих их в таком месте повышенной безопасности.

Мои глаза скользят по маленькой комнате, в которой я нахожусь. Одинокий стол, пустой стул напротив. Голые белые стены и одинокие часы над дверью.

После стольких недель, проведённых в этой комнате, их тиканье стало источником утешения, напоминая, что Робби всё ещё жив. У него ещё есть время.

У нас ещё есть время.

Глядя на свои руки на коленях, я ругаю себя. Я готовлю своё сердце к разбитию. Будь я умной женщиной, а я нет, я бы собрала свою сумку и ушла. Я уже слишком глубоко в этом. Поезд давно ушёл, и я теперь не в состоянии написать беспристрастную статью о Робби. Но он хочет, чтобы я была здесь, так что я здесь, позволяя ему покорять меня своей редкой улыбкой, которая рассеивает удушающую тьму этого места, словно свеча в безнадёжной ночи, в то время как он играет с моими собственными тенями тщательно подобранными словами и взглядами.

Я в полной жопе.

Мои несущиеся мысли обрываются, когда дверь открывается, и моё лицо озаряется, несмотря на все внушения, которые я себе читала по дороге сюда. Я беспомощна перед лицом своих вышедших из-под контроля эмоций.

Но входит не Робби.

Входит мой собственный кошмар.

Моя улыбка гаснет, и я замираю на стуле. Этого не может быть. Мои кошмары не выползают из-под кровати после того, как я изгнала их в тот судьбоносный день.

Я больше не та испуганная маленькая девочка. Я отказываюсь ею быть.

Но глаза всё равно наполняются слезами, когда офицер Миллер закрывает дверь и поворачивает ключ. Я знаю, что он сейчас скажет, ещё до того, как он произнесёт это.

Его ключи бренчат у пояса, и он с показной медленностью, размеренными шагами приближается ко мне, похожий на кота, съевшего канарейку.

— Хэммонд не сможет принять тебя сегодня. Он проводит столь необходимое время в карцере.

Нет…

Моя голова мотается в отрицании.

Нет… Робби обещал убить его. Я пометила Миллера для жнеца. Я оставила свою помаду на его шее.

Я отсосала у него, чтобы обезопасить Хэммонда. Я опустилась на колени перед очередным больным и ублюдковатым мужчиной, хотя клялась себе не позволять никому заставлять меня чувствовать себя той маленькой девочкой, у которой отняли плюшевого мишку. И вот я здесь, дрожа как осиновый лист.

Миллер отводит мои волосы с плеча, прежде чем взять меня за подбородок.

— Ты красивая, когда плачешь.

У меня даже сил нет, чтобы бросить на него злой взгляд. Впервые я просто сломлена.

— Не всё так плохо, детка. Я здесь, чтобы позаботиться о тебе.

— Нет… — Это слово срывается с моих губ, едва слышный сломленный шёпот.

Его пальцы впиваются в мой подбородок, и он принуждает меня смотреть на него, когда я пытаюсь взглянуть в окно на тощие деревья.

Они так прекрасны, качаясь на ветру, тишина окутывает их кривые ветви.

— Смотри на меня.

Я смотрю. Какой у меня ещё выбор? Он разыграл свои карты.

— Я почувствовал некоторое нежелание с твоей стороны на прошлой неделе, и мне нужно было, чтобы ты поняла, кто здесь главный, детка. Жизнь Хэммонда в моей власти, и если ты хочешь снова увидеть его, если хочешь спать спокойно по ночам, зная, что у Хэммонда есть доступ к еде по расписанию и телевизору, или даже к той потрёпанной книжке в мягкой обложке, которую он так любит, тогда ты раздвинешь для меня ноги.

Когда я пытаюсь высвободить подбородок, он хватает меня всей ладонью и впивается пальцами в щёки.

Он наклоняется и рычит мне в лицо:

— Смотри на меня, шлюха. За каждую жалкую слезу, что ты прольёшь, я добавлю ему лишний день в карцере и отниму один приём пищи.

Он отпускает меня, дёргает за руку, заставляя встать, и перегибает через стол. Я даже не сопротивляюсь, когда он стаскивает с меня штаны и трусы. Я знаю, он выполнит своё обещание. Последние дни Хэммонда на этой земле драгоценны для него, и мысль о том, что он, возможно, никогда больше не вдохнёт свежего воздуха на воле, душит меня сильнее, чем тугая хватка Миллера на моей шее.

Миллер расстёгивает ширинку, и брюки падают ему на щиколотки.

Я уперлась в стену, оперевшись руками на край стола, и отшатнулась, когда Миллер вторгся в мое тело и разум своим особым брендом зла.

Я просто дырка. Меня здесь нет. Я где-то далеко, сижу рядом с одиноким осуждённым человеком с измученной душой в темноте. Он смотрит на меня своими печальными голубыми глазами, едва видимыми в полумраке, а я провожу костяшками пальцев по его щеке с щетиной, шепча: «Я твоя».

«Я отомщу за тебя, детка. Просто продержись ещё немного».

Я заставляю его замолчать, водя пальцами по щетине, поражаясь тому, как моё сердце бьётся чаще от её ощущения под кончиками пальцев. Мои пальцы скользят по его верхней губе, и я поднимаю взгляд.

Он ловит моё запястье, наклоняется и покрывает мою челюсть нежными поцелуями. Я едва могу дышать, ресницы трепещут, а он шепчет мне на ухо: «Я здесь, детка. Это я, кого ты чувствуешь. Всегда я».

«Мне страшно», — признаюсь я, пока он успокаивающе проводит большим пальцем по точке пульса на моём запястье.

Его губы вновь скользят по краю моей челюсти и ниже подбородка. Он целует меня в губы, его губы идеально совпадают с моими. «Не бойся, детка. Бояться нечего. Я позабочусь о тебе. Просто продержись для меня ещё немного».

— Блять, какая тугая, — хрипит Миллер, кончая.

«Так вот каково это — умирать?» — спрашиваю я Робби, который заставляет меня замолчать очередным поцелуем.

«Я верну тебя с того света снова, обещаю».

Резкий шлепок по моей голой заднице, затем сперма стекает по моим бёдрам, с каждой секундой становясь всё холоднее.

Миллер засовывает свой член обратно в штаны.

— Я подожду за дверью, пока ты приведешь себя в порядок.

Он оставляет меня здесь, согнутую над столом, с истекающим кровью сердцем, льющейся на пол красной рекой.

Он и сам убийца, по-своему.

Я дышу, но внутри я мертва.

За окном деревья продолжают свой мирный танец, их корни простираются далеко и широко под этой преисподней на земле.

Я звоню на работу и говорю, что больна, и провожу три дня в растительном состоянии, как мой отец внизу. Я не двигаюсь. Я не думаю. Я просто смотрю в щель между занавесками, где лучик солнца угрожает впустить свет в мою затемнённую спальню. Мне нужно укрыться в тенях, что окутывают меня чернотой, пока я залечиваю своё разбитое сердце.

У меня больше нет плюшевого мишки, которого можно обнять. Он там, на столе в старом трейлере Робби, если только какой-нибудь пацан с баллончиком краски не швырнул его на грязный пол. Может, ему суждено сгнить среди обломков и битого стекла, как прошлому Робби?

На четвёртый день я волочу себя из постели и тяжёлыми шагами спускаюсь по скрипучим ступеням на первый этаж, где мой отец смотрит повторы какого-то мыла. Я, блять, без понятия. Я не спускалась сюда несколько дней. Мой персиковый халат не завязан, небрежно накинут поверх хлопковых шорт и серой футболки, и пояс волочится за мной по полу, когда я поворачиваю за угол в гостиную. Я собрала волосы в пучок несколько дней назад, но теперь он растрепался и свисает наполовину.

Я останавливаюсь в дверном проёме и смотрю на отца. Мне так противен его вид. Каждый день, что он дышит, — это напоминание об аде, через который он меня провёл, только чтобы его заменил другой монстр.

Пробравшись глубже в комнату, я слышу, как половицы скрипят под моими ногами в носках. Папа издаёт булькающий звук в горле — единственный знак, что он осознаёт моё присутствие.

Я в двух шагах от кровати, когда останавливаюсь.

Я всегда испытывала к отцу что-то особенное. Злость. Печаль. Сожаление. Теперь я не чувствую ничего.

— Папа… — Я подхожу к кровати и долго смотрю на его морщинистую руку, прежде чем осторожно протянуть свою и провести пальцами по её тыльной стороне, очерчивая карту вен. — Я знаю, ты знаешь, что я сделала. — Взяв его руку в свою, я скольжу взглядом по его лицу. Он больше никогда не посмотрит на меня. Его глаза всегда зафиксированы в одном положении. — Мне не жаль, и я не сожалею об этом. О чём я сожалею, так это о том, что не довела дело до конца.

Впервые его бульканье прекратилось. Он молча слушает. Потребовались годы, но наконец-то я получила его внимание. Может, впервые он услышит то, что я хочу сказать.

— Ты причинил мне боль, папа. Ты и твои друзья сломали меня, и я думала, что исцелилась. Но, папа… — Слёзы жгут и колют глаза. — Я не исцелилась. Я даже не близка к исцелению. Мне больно, папа. Мне, блять, так больно. — Я указываю на свою грудь, зная, что он не видит, потому что не может повернуть голову, но это неважно. Эта речь больше для меня, чем для него. Мне нужно высказать свою боль, вместо того чтобы притворяться, что её нет, позволив ей гноиться внутри. — Я так старалась двигаться дальше. Жить нормальной жизнью. Но моё прошлое преследует меня, папа. Куда я ни повернусь, повсюду другой ты, поджидающий, чтобы снова причинить мне боль. — Я вытираю щёки рукавом, но слёз становится только больше. — Я больше не могу этого выносить. Моя сила не безгранична. Есть предел тому, сколько я могу выдержать. Ты слышишь меня? Я так близка к тому, чтобы сорваться в пропасть, и это пугает меня. — Глубоко вдохнув, я всхлипываю, проводя большим пальцем по тыльной стороне его руки. — Пора отпускать, папа. Мне нужно отпустить.

Пока эти слова витают в воздухе, я приподнимаю его голову ладонью и убираю подушку из-за него. Он снова булькает, громко протестуя.

Разве не смешно, что даже сейчас, будучи оболочкой своего прежнего «я», он всё ещё хочет жить? Существовать.

Но тогда он и не подумал о том, чтобы украсть мою жизнь. Убить меня изнутри.

— Тш-ш-ш сейчас. Всё хорошо. Скоро всё закончится. — Я взбираюсь на кровать, сажусь верхом на него и прижимаю подушку к его лицу. Это не занимает много времени. Пока его жизнь ускользает, я позволяю разуму уплыть, вспоминая все те случаи, когда он пробирался в мою спальню ночью, и бесчисленные ночи, когда он выставлял меня перед своими друзьями и позволял им заниматься мной по очереди.

Свобода сладка на вкус, когда она наконец проносится по моей душе, словно ангел мщения.

Я откидываюсь, сжимая подушку в руках, и смотрю на его лицо. Его пустые глаза уставлены в ничто.

Бульканье наконец прекратилось, и тишина воцарилась в последний раз.

Всё кончено.

И в наступившей тишине я позволяю себе сломаться, уткнувшись лицом в шею отца и сжимая его подушку в руках у своей ноющей груди, оплакивая любовь и безопасность, которые мне так и не были предложены.

Ради сломленной девочки.

Когда рыдания наконец стихают, как и его дыхание ранее, я аккуратно кладу подушку обратно ему под голову. Затем возвращаюсь в свою спальню и распахиваю занавески, позволяя солнцу разогнать тьму. Я в последний раз оплакивала своё прошлое.

Я снова, блять, новенькая.