Саванна

Совещания в переговорной — адская скука. Джеймс настаивает, чтобы мы проводили их дважды в неделю: по понедельникам и средам. Благодаря моим еженедельным встречам с Робби мне удалось выкрутиться из середины недели, но я всё равно вынуждена высиживать целый час, пока Джеймс болтает во главе стола. По крайней мере, есть кофе и печенье. Оно мне нужно.

— Жанин, — говорит Джеймс, ставя чашку на стол и проводя мясистой рукой по светло-голубой рубашке и тёмно-синему галстуку. — Я был впечатлён твоим отчётом на прошлой неделе. Теперь, когда Эллиот работает над делом «Убийцы с моста», мне нужно, чтобы ты взяла на себя освещение ограблений.

— На этом фронте пока тихо, — замечает она напротив меня, делая движения руками, которые подчёркивают её новый маникюр. Ну, выглядит неплохо.

— Читатели всё ещё жаждут подробностей. Раскопай что-нибудь интересное о жертвах, пока грабители снова не нанесли удар. Или, ещё лучше, про систему безопасности, которую установили банки. Они ведь все пользовались услугами одного поставщика, верно?

— Да, — подтверждает Эллиот рядом со мной, рисуя что-то в блокноте.

Я закатываю глаза. Уверена, он читает газеты перед сном.

Джеймс печатает на ноутбуке, затем переключает внимание на Марка, самого опытного репортёра в нашей газете.

— Как продвигается расследование скандала с изменами?

— Джексон Клифтон, знаменитый женатый футболист, попался с голой задницей в стриптиз-клубе, — шепчет Эллиот, и я показываю ему средний палец.

— Ты, должно быть, очень скучный человек, — сладко говорю я, прежде чем потянуться за ещё одним печеньем.

Джеймс продолжает делать заметки, пока я считаю тикающие секунды, стряхивая крошки с брюк. Мне нужно написать свою колонку. Я даже не приступила к ней на этой неделе — настолько выбита из колеи последними событиями, что даже не знаю, о чём писать.

— Эллиот, по твоей истории появились новые детали. Вчера вечером было ещё одно убийство. Мне нужно, чтобы ты отправился на место преступления и задокументировал всё, что сможешь. И сделай несколько эффектных фотографий. Капля крови на снегу, снимок моста… О! — Он поднимает палец, глаза горят. — И обработай их так, чтобы выглядело мрачно и зловеще. Читатели это сожрут.

— Будет сделано, — кивает Эллиот.

— Саванна, дай отчёт.

Ну, у меня ничего нового, кроме того, что я отсосала у тюремного надзирателя. Живу на полную катушку.

Я прочищаю горло и выпрямляюсь на стуле, игнорируя лимонный аромат одеколона Эллиота, когда он тянется за своей чашкой кофе. У него ещё осталось немного. Я осушила свою через пять минут после начала совещания.

— Всё идёт отлично. Я провела выходные, работая над статьёй для колонки.

Ложь. Откровенная ложь.

— А как насчёт финального отчёта? Хэммонд уже рассказал тебе об убийствах? О местах захоронения пропавших тел? Признался ли в других убийствах? В методах умерщвления, когда тела были слишком разложившимися, чтобы установить причину смерти?

— Так много вопросов… — бормочу я, заставляя Эллиота подавиться кофе. — Как я уже сказала, я добиваюсь хорошего прогресса.

Я не добиваюсь, но готова блефовать до победного конца.

— Пришли мне то, что у тебя есть по отчёту. Я хочу ознакомиться.

Отлично…

— Конечно, сделаю. — Я сохраняю максимально вежливую улыбку.

Но Джеймс ещё не закончил. Он явно решил разрушить мою жизнь.

— Раз у тебя такой прогресс с отчётом и еженедельной колонкой и есть свободное время до следующей встречи с Хэммондом, мне нужно, чтобы ты сегодня сопровождала Эллиота. Его проект оказался куда масштабнее, чем мы предполагали. Ему понадобится вся возможная помощь в документировании этой истории по мере её развития.

Мой рот открывается. Плечи Эллиота дёргаются рядом со мной.

— Тебе стоило просто сказать ему, что у тебя проблемы с историей, — говорит Эллиот, отъезжая от обочины.

Я отрываю взгляд от его безупречного заднего сиденья и замечаю освежитель воздуха — жёлтую ёлочку.

— Мы оба знаем, что он уволит меня, если я буду честной.

— Ты ошибаешься, — Эллиот бросает взгляд в зеркало заднего вида. — Он не может тебя уволить. Не когда Хэммонд не допускает к себе никого, кроме тебя. Теперь тебе придётся весь день таскаться за мной вместо работы над той статьёй, которую ты, как мы оба знаем, даже не начала.

Я хмурюсь.

— Откуда ты знаешь, что я не начала?

Он смотрит на меня.

— Ты начала?

— Ну, нет… — Когда его улыбка растёт, я торопливо добавляю: — Но ты не мог этого знать.

— Ты всё делаешь в последний момент.

Скрестив руки, я корчу рожицу.

— Может, я и не самый организованный человек.

— «Организованный» — это слово, которого вообще нет в твоём словарном запасе. Ты видела свой рабочий стол? Это готовящаяся биологическая угроза. И это ещё не всё — ты до сих пор используешь кассетный диктофон, будто это семидесятые.

— Что не так с моим диктофоном?

Эллиот обгоняет красный Hyundai, одной рукой на рычаге переключения передач, а другой свободно лежащей на руле.

— Он мне нравится, — продолжаю я, защищая свои древние технологии. — Мы не все можем быть такими, как ты.

— Как я? — Его изумрудные глаза сверкают от смеха. — А какой я?

— Ты, во-первых, слишком успешный. Вечно пытаешься украсть мои истории.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я перебиваю:

— Ты настолько организован, что я даже дышать в твоём пространстве боюсь. Твоя машина пропахла чистящими средствами, и твой офис, кстати, тоже. Твои волосы… Ну, блин… Сколько времени у тебя уходит, чтобы эти кудри выглядели так?

— У тебя очень много мнений. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

— И твоя одежда, — продолжаю я. — Ты репортёр или работник с Уолл-стрит?

— Ты закончила?

Я тяжело вздыхаю.

— Прости. В последнее время я под большим давлением.

— Я с радостью возьму твою историю на себя.

— Пошёл ты.

Он смеётся, и мои губы тоже дрогнули.

Остаток пути мы едем в комфортном молчании. Я пока не прониклась к Эллиоту симпатией, но по крайней мере он не ведёт себя как мудак. Однако рядом с ним меня что-то настораживает. Он слишком идеален. Слишком контролирует себя.

В отличие от меня. Я больше не контролирую себя вообще. Я с трудом узнаю женщину в зеркале. Она как новорождённая, но в то же время древняя. Я знаю её, но она мне чужая.

Я закрываю глаза, погружаясь в мысли и чувства. Всё — полный бардак. Я сижу в машине со своим заклятым врагом, а мужчина, о котором я не могу перестать думать — тот самый, перед которым я опустилась на колени и предала собственную душу, чтобы защитить его, — теперь идёт на смертельную инъекцию. В довершение всего, кто-то знает мой секрет. Именно поэтому эта вещь была оставлена на кухонном столе, чтобы я её нашла. Я перебирала всё в голове. Единственный человек, у которого есть ключи от дома, — это Шарлотта.

Нет. Это не она.

— Мы приехали. — Эллиот глушит двигатель и открывает дверь.

Подняв голову с подголовника, я оглядываюсь.

— Отсюда идти минут десять, — говорит Эллиот, выходя из машины.

Я присоединяюсь к нему под ослепительным солнцем, снег хрустит под моими зимними ботинками.

Он достаёт сумку из багажника, перекидывает её через плечо и идёт вперёд, ожидая, что я последую за ним.

Вскоре становится понятно, почему мы припарковались так далеко. Это место кишит репортёрами, полицией и любопытными зеваками. Эллиоту приходится уговаривать очень сердитого офицера впереди, который потратил большую часть дня, отгоняя публику.

Надо отдать Эллиоту должное. Каким бы невыносимым он ни был, он эффективен — знает, куда втиснуться, чтобы сделать лучшие снимки. Я тоже делаю несколько фотографий, но мои навыки в этом деле не то чтобы выдающиеся. Писать — вот где я сияю.

— Я хотел бы подобраться ближе к месту преступления, — ворчит Эллиот. — Они никого близко не подпускают, но у меня есть вот это… — Он нажимает несколько кнопок на камере и показывает мне фотографию пятен крови на снегу.

Я хмурю брови.

— Полиция знает об этом?

Эллиот пожимает плечами, уже высматривая, кого бы ещё опросить. Меня отталкивает в сторону, когда мимо проходит криминалист в белом костюме и защитных очках.

— Попробуй вытянуть информацию у того офицера, — указывает Эллиот на мужчину с усами и авиаторами, будто мы в плохом полицейском фильме.

Я оборачиваюсь, чтобы ответить, но Эллиота уже нет. Похоже, мне придётся опрашивать человека на другом конце поля.

Подойдя, я одариваю его своей лучшей улыбкой, наблюдая, как его усы дёргаются, когда он шмыгает носом.

— Здравствуйте, я Саванна из «Atley Hill News».

Он работает челюстью, жуя жвачку так, будто соревнуется за приз.

— Вы не слишком молоды для репортёра?

Моя улыбка теперь не такая дружелюбная.

— Хорошие гены. Что вы можете рассказать об убийстве?

— То же самое, что я сказал пятидесяти репортёрам до вас. — Он приспускает очки по переносице и смотрит на меня. — Женщина, двадцать с небольшим. Прохожий нашёл её голову, свисающую с моста.

Я моргаю, затем быстро достаю блокнот из кармана.

Офицер выглядит не впечатлённым.

Наконец я вытаскиваю его и начинаю лихорадочно писать.

— А остальное тело?

— Всё ещё не найдено.

Я замираю.

— Не найдено?

Его пухлая куртка шуршит, когда он указывает кожаной перчаткой в сторону берега под мостом. Белый тент скрывает его от глаз.

— Он отрезал голову там. Мерзкое дело. Много крови.

Моё сердце тяжело стучит, когда я снова смотрю на офицера. Я прочищаю горло, пытаясь собраться с мыслями.

— На земле снег. Если он унёс тело, что очевидно, раз его здесь нет… — Я болтаю. — Разве не должно быть кровавых следов или капель, ведущих от места преступления?

— Скорее всего, он завернул тело в ткань, чтобы скрыть следы.

— А следы обуви?

— Утром шёл снег, прежде чем голову обнаружили. — Он наклоняется ближе, будто делится секретом, и я задерживаю дыхание, поражённая возбуждением в его глазах. — У нас есть основания полагать, что он вводит следователей в заблуждение.

— Каким образом?

— Использует обувь, которая ему велика, чтобы затруднить его профилирование.

Мои глаза расширяются.

Офицер достаёт зубочистку из кармана. Я едва сдерживаюсь от глазного вращения — настолько это клишировано. Но, может, и я клиширована? Молодой наивный репортёр, который выпрашивает информацию, чтобы впечатлить босса.

Я уже надоела сама себя.

— Как они определили, что убийца носит обувь не по размеру?

— Ну… — Зубочистка двигается у него во рту, прежде чем он усмехается. Вынув её, он говорит: — По распределению веса на отпечатке подошвы. Хотя утренний снег не помог криминалистам, у нас достаточно данных для сравнения с отпечатками с предыдущих мест убийств.

Я пишу быстро, кивая.

— И он эскалирует, верно? — Я поднимаю взгляд. — Убийства учащаются. Становятся более изощрёнными.

— Верно.

— Он инсценирует сцену. — Я указываю на мост за его спиной, окидывая взглядом хаос из людей, собак-ищеек и камер. — Это то, чего он жаждет. Дело не в убийствах. Убийства — это средство. Он хочет славы. Освещения. — Мои глаза загораются, хотя по спине бежит холодок. — Спорю, он здесь. Он не хотел бы пропустить это. Не после того, как устроил всё так… чтобы создать этот хаос.

Брови офицера взлетают выше очков.

— Подумайте. Убийства не сексуально мотивированы. Он не получает садистского удовольствия, как, например, Робби Хэммонд. Он душит их, верно? Кажется, я читала… — Я больше говорю сама с собой. — Зачем ему так тщательно инсценировать место преступления, если не для того, чтобы его заметили? Спорю, ему нравится подготовка. Ожидание того, что произойдёт. Новостные сводки. Страх, который эти преступления вселяют в людей. Он не стал бы так стараться, чтобы просто сидеть дома и смотреть это по телевизору. Говорю вам — он здесь, наслаждается зрелищем.

— Вы уверены, что не ошиблись профессией, мэм? — спрашивает офицер, когда подходит Эллиот.

Моя грудь распирает от его комплимента.

— Репортёры тоже профилировщики.

— Что выяснила? — спрашивает Эллиот, бросая взгляд на офицера.

— Убийца носит обувь не по размеру, чтобы скрыть свою личность.

Бровь Эллиота взлетает, а офицер прочищает горло.

— Мэм, мне не следовало говорить вам этого. Эта информация ещё не раскрыта публике, так как может помешать расследованию.

— Это не для печати. Поняла.

— Ваша подруга-репортёр ошиблась профессией, — говорит он Эллиоту. — Ей бы больше подошла работа профилировщика.

Эллиот переводит взгляд между нами, сдерживая смех.

— У неё есть интересные теории, — продолжает офицер. — По её мнению, убийца сейчас в толпе.

Кровь отливает от лица Эллиота. Он комично моргает на офицера, затем осматривает мост и окрестности.

— Ты в безопасности, — шучу я. — Кстати, ты рассказал им про кровь, которую нашёл?

Эллиот резко поворачивается ко мне.

— Ах, да. — Он уводит офицера к пятнам крови, а я позволяю своему взгляду скользить по толпе. Вот чем я хочу заниматься, когда закончится история с Хэммондом. Распутывать улики и использовать все свои репортёрские навыки в поле.

Моё сердце не вовлечено в это снежное пространство под сломанным фонарём. Не так, как когда я сижу напротив самого загадочного человека, которого когда-либо видела.

Тяжёлая, удушающая грусть оседает на груди, когда я позволяю мыслям унестись к тому дню, когда мне больше не придётся сидеть напротив него и слушать каждый глубокий звук его голоса.

Я упираюсь носком ботинка в свежий снег, сдерживая слёзы. Мои замёрзшие пальцы горят в карманах — жёсткое напоминание, что нужно купить перчатки. В голове всплывают образы улыбки Хэммонда. Я — безнадёжный случай, готовая умереть за шанс увидеть её снова. Удостоиться редкой ямочки, от которой моё сердце пропускает удары. Спорю, немногие заставляют Хэммонда улыбаться. По-настоящему улыбаться. На моих бёдрах до сих пор остались жёлтые следы от его татуированных пальцев.

Я падаю.

Так сильно падаю.