Саванна

Возбуждённый гул встречает меня, когда я вхожу в офис с дорожной кружкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Это может означать только одно: в мире медиа произошло что-то стоящее внимания.

— Кэмпбелл! — зовёт Джинин слева, приближаясь ко мне, её каблуки громко стучат по мраморному полу. Её облегающий карандашный юбки цвета угля выглядит мучительно тесным.

Разматывая шарф с шеи, я быстро заскакиваю в свою кабинку, а она следует за мной по пятам.

— Джеймс хочет видеть тебя в своём кабинете.

Отлично, что ему теперь нужно?

— О чём все шепчутся? — спрашиваю я, ставя сумку на стул у стола.

Джинин на секунду замирает, не замечая пятна помады на передних зубах, а затем из её груди вырывается смешок.

— Для репортёра ты удивительно не в курсе новостей.

Я закатываю глаза и отхлёбываю тёплый кофе.

— Мне не нужно читать новости, если я работаю в газете.

— Ну, — начинает она, следуя за мной, когда я выхожу из кабинки, — если бы читала, то знала бы, что в Этли-Хилл объявился новый серийный убийца.

Я резко останавливаюсь, и она меня нагоняет. Мой нос щекочет её сладковатый парфюм, опережающий стук каблуков.

— Серийный убийца?

Она сияет и кивает.

— Захватывающе, да?

Я моргаю.

— Не уверена, что назвала бы это захватывающим.

Дверь кабинета Джеймса открывается, и он сам рявкает:

— Кэмпбелл!

— Кто-то сегодня не в духе, — шепчет Джинин, наклоняясь ко мне заговорщически.

— Интересно, что ему нужно?

— Все мечтают заполучить этот материал.

— Но я работаю над историей Хэммонда.

Она пожимает плечами.

— Есть только один способ узнать.

— Замечательно, — бормочу я, выпуская воздух, когда Джинин уходит.

Я не особо дружу с коллегами. Не потому, что не хочу. Просто предпочитаю держаться особняком. Так проще.

Когда я открываю дверь кабинета Джеймса, он нетерпеливо жестом приглашает меня войти, что-то записывая в блокнот. Я уже собираюсь закрыть дверь, как Эллиот хватает её, выглядывая безупречным в идеально сидящем костюме и с уложенными до совершенства светлыми кудрями. В то время как я уверена, что моё бельё наизнанку, а на чёрных брюках точно осталось пятно от огурца, выпавшего из сэндвича по дороге на работу. Надо перестать жать кнопку «Отложить» на будильнике.

— Доброе утро, Саванна, — говорит он с обезоруживающей улыбкой, проходя мимо в облаке лимонного одеколона и занимая единственный свободный стул в комнате.

Мудак.

Я неловко стою рядом с его креслом, наблюдая, как Джеймс откладывает ручку. Его взгляд метается между нами, как маятник.

— Если вы не живёте под камнем, то уже слышали новости.

Я клянусь, эти слова адресованы именно мне.

Всегда стремящийся блеснуть, Эллиот сияет улыбкой.

— Полиция созвала пресс-конференцию сегодня утром после того, как на железнодорожном мосту нашли мёртвую женщину, связанную по рукам и ногам, с вывалившимися внутренностями.

Я давлюсь кофе. Теперь он кажется мне отвратительным.

— Метод убийства повторяет два других, совершённых ранее в этом году. Саманта Адамс, 19 лет, была задушена в марте, — Эллиот бросает взгляд на меня. — Ребекка Бёлер, 23 года, была обнаружена в похожем состоянии в конце июля.

Я сужаю глаза, и его самодовольная ухмылка растёт.

Чёртов выскочка.

— Полиция сначала списала их на несвязанные инциденты. До сегодняшнего дня.

Джеймс кивает, сложив пальцы на столе.

— Отлично, Эллиот. Именно поэтому я поручаю тебе это дело.

Теперь закатываю глаза я. Делаю ещё глоток кофе, но желудок сжимается при мысли о мёртвой девушке, висящей на мосту. Выбрасываю полупустую кружку в урну у окна.

— Я вообще-то нужна на этом совещании?

Джеймс почесывает бровь, с виска вот-вот скатится капля пота.

— Мне нужен апдейт по делу Робби Хэммонда.

Мой взгляд сталкивается с Эллиотовым, и он приподнимает бровь.

Я раздражённо прикусываю зубы. К чёрту его. Робби расскажет мне свою историю. Я уверена.

Ладони покалывают при мысли о нём, о том, как он сжал меня под столом. Нежно, а затем грубо. Уверена, щёки сейчас покрываются пятнами.

— У меня всё под контролем, — уверяю я Джеймса.

Не убеждённый, он смотрит на меня так, что удержаться от ёрзанья физически больно. Эллиот прикрывает смешок кашлем.

— Поверь, Кэмпбелл. Если к дедлайну у тебя не будет материала, ты уволена. Мне нужна вся история. Каждая кровавая, жуткая. Каждый момент.

— У тебя будет материал.

— Хорошо. Пришли отчёт до конца дня.

Внутренне вздыхаю.

Эллиот преследует меня до кабинки, как тень, от которой не избавиться. Как только мы оказываемся вне зоны слышимости, он скрещивает руки:

— Признай, ты тонешь, Саванна. Робби никогда не даст тебе интервью.

— Тебе больше некуда идти?

Он копается в беспорядке на моём столе, и мне приходится кусать язык, чтобы не послать его.

— Ещё не поздно сдаться. Можем поменяться материалами.

— Ты хочешь, чтобы я взяла твоё текущее дело?

Он пожимает плечами, бросая смятый фантик обратно.

— Мы оба знаем, что это громкая история, но Робби Хэммонд — легенда.

— Каждая легенда с чего-то начиналась, — парирую я.

— Ты не понимаешь, дорогая. — Он прижимает меня к столу, уперев руки по бокам. Мне приходится откидываться, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты знаешь, сколько серийных убийц активно в любой момент? — Его дыхание касается моих губ. — Много. Но лишь единицы становятся такими же известными, как Хэммонд. Его имя будет вселять страх в людей ещё поколения.

— Отойди, — рычу я, но он не шевелится.

— Скорее всего, этот убийца канет в небытие.

— Твоя карьера — сейчас, Эллиот. Не через пятьдесят лет. Освети громкое дело сегодня, и тебя переманят в более крупное издание.

— Может, дело не в карьере? Думала об этом? Может, я просто хочу получить шанс поговорить с Хэммондом.

Наконец он отступает, и я показываю ему средний палец в спину. Он оборачивается у входа в кабинку и, оперевшись о дверной косяк, бросает:

— Подумай об этом.

Гнев жжёт мне внутренности, и я выбегаю за ним, крича:

— Когда ты отстанешь? Робби не хочет давать тебе интервью!

Взгляд, который он бросает через плечо, заставляет меня отступить на шаг. Он резко разворачивается и шагает ко мне. Теперь у нас есть зрители. Любопытные глаза выглядывают из-за перегородок.

— Забыл, что ты для него особенная. Должно быть, обидно, да? Что можешь только смотреть на него через стол. — Он наклоняется, понижая голос: — Тебе никогда не переспать с ним, Саванна. Через год он будет холодным в земле.

Моя рука взлетает, и я бью его по щеке. Его голова дёргается в сторону, и мы замираем: я с поднятой рукой, дыша, как разъярённый бык, а Эллиот — с повёрнутой головой, его кудри растрёпаны от удара.

Его жестокий, ледяной смешок пробегает холодком по спине. Он выпрямляется, проводит рукой по волосам.

— На чьей ты стороне? С ходячим мертвецом или своей карьерой? Ты слышала Джеймса: защитишь Хэммонда — и ты уйдёшь отсюда. Никто не возьмёт тебя на работу, когда узнает, что ты не можешь оставаться объективной.

— Мисс Кэмпбелл?

Я вздрагиваю от незнакомого голоса за спиной. Эллиот скользит взглядом за моё плечо и уходит.

Обернувшись, я вижу курьера, протягивающего мне письмо. Козырёк кепки скрывает его глаза, но улыбка вежлива.

— Спасибо.

Рука ещё горит от удара, когда я беру конверт и возвращаюсь в кабинку. Сажусь на скрипящий стул, провожу пальцем под клапаном и вскрываю его.

Внутри — сложенный листок.

Сердце тут же трепещет, как крылья бабочки. Как один человек может так на меня влиять?

Правило номер шесть: Не думай, что в безопасности, лишь потому что знаешь человека перед собой. Знакомство не равно безопасности.

Подъезжая к дому, я глушу двигатель и бессмысленно смотрю на освещённые окна. Там только мой отец. Шарлотта уже ушла.

Что будет, если я просто поеду дальше и не вернусь? Где окажусь?

Сжимая руль, сосредотачиваюсь на ощущении потрёпанной кожи под пальцами. Снова идёт снег. Мягкие хлопья кружатся в ночном небе, медленно скрывая вид дома, покрывая лобовое стекло. Может, я могла бы жить в машине. Вдали от вины и стыда.

Провожу ладонью по лицу, стирая слёзы.

Я устала.

Так, блять, устала.

Тепло от печки постепенно сменяется холодом с улицы, заставляя меня дрожать. Дыхание превращается в пар. Я плотнее закутываюсь в куртку и закрываю глаза.

Я смотрю на кухонный шкаф, где папа хранит сладости. Он слишком высокий. Не достану без стула, но папа унёс всё в гостиную раньше.

— Ну здравствуй, куколка, — говорит друг отца, прислонившись к дверному косяку. — Ты разве не должна быть в кровати?

Разворачиваюсь, ночная рубашка колышется вокруг лодыжек, а мишку прижимаю к груди. Быстро смахиваю тёмные волосы с лица.

— Где папа?

Оттолкнувшись от косяка, мужчина заходит глубже в кухню. Я проснулась от голода и не хотела мешать папе с друзьями просить еду. Мне не нравится, что происходит, когда я это делаю.

Думала, была тихой. Ошиблась.

— Он попросил принести ещё пива, — приближается, обходя стол. — Что ты тут делаешь, малышка?

— Я голодная, — шепчу, когда он останавливается передо мной и хватает пачку сигарет со стола. Закуривает, затягивается, затем начинает расстёгивать ремень.

— У меня есть кое-что, чем можно наполнить животик. Папа говорил, ты была на ферме прошлым летом.

Прижимаю мишку крепче. Мужчины, приходящие по средам, все страшные.

В этот момент в кухню входит папа, неся запах сигар и пиццы. Сердце подскакивает к горлу.

Он бросает взгляд на меня и его друга, покачивая головой с усмешкой.

— Интересно, что тебя так задержало, Арчер.

Заглядываю за ноги мужчины, наблюдая, как папа достаёт из холодильника больше пива. Захлопнув дверцу ногой, он выходит, бросая через плечо:

— Когда Арчер закончит играть, беги в кровать, солнышко. Уже поздно.

Глухой смешок раздаётся в груди мужчины, прежде чем он снова затягивается.

— Ты доила коров на ферме, да?

Опускаю глаза, киваю, сосредотачиваясь на мягкости мишки. Конечно, он не даёт мне его оставить. Никогда не дают.

Он вырывает его, хватает моё запястье и спускает джинсы.

— Покажи, как хорошо ты доишь коров.

Глаза распахиваются, я прикрываю рот, пытаясь сдержать тошноту, но поздно. Выскакиваю из машины, падаю на колени в снег. Он тает под ладонями, пока меня выворачивает наизнанку.

Когда остаётся только желчь, падаю на спину. Лёд проникает сквозь одежду к позвоночнику, но мне всё равно. Ресницы дрожат, заставляя себя смотреть на падающие снежинки.

Несмотря на всю мерзость мира, в природе есть потрясающая красота. Столько деталей, которые мы не замечаем, потому что заперты в своих головах.

Начинаю смеяться.

Всё тело трясётся, резиновые подошвы скользят по снегу. Вскоре смех переходит в рыдания. Боль внутри груди — животная, как зазубренный нож, разрезающий плоть.

Сворачиваюсь калачиком, игнорируя холод, прижимаю лоб к земле и издаю хриплый крик.

Соседи решат, что я сошла с ума, но никто не выйдет спросить, в порядке ли я. Никому нет дела.

Рыдания сменяются онемением.

Робби говорил, что чувствовал то же самое в детстве. Теперь я понимаю.

Эмоции — злейший враг, когда борешься за выживание. А онемение становится желанным спутником.

Но от себя не убежишь.

Прошлое настигает меня.

Бессмысленно смотрю в никуда, пока снег падает вокруг. Затем делаю то, чего не делала с детства.

Пою колыбельную.

Ту самую, что пела тихонько под одеялом. Тогда только она успокаивала тревогу, когда сквозь дверь доносился хохот мужчин.

Когда последняя нота затихает, поднимаюсь, отряхиваю снег и иду к крыльцу. Роюсь в кармане за ключами, как вдруг останавливаюсь.

На верхней ступеньке, как капля ярко-красной крови на белом снегу, лежит одна роза.