Саванна

Я едва слышу тиканье часов за спиной. Прошло уже четыре недели. Дни сливаются в один. Я без устали работаю над своей статьей, ухаживаю за отцом и навещаю Робби. Этот человек по-прежнему скрытен, давая мне ровно столько, чтобы я оставалась на краю, привязанной ко всему, что он не договаривает. Но правда в том, что у меня до сих пор нет того, чего хочет Джеймс.

Признания Робби.

Никаких подробностей. Ничего.

Мы по-прежнему говорим о его детстве, но меня это устраивает. Я могла бы слушать, как он рассказывает о себе, вечно. Даже если детали трудно принять. Это последнее откровение о сексуальном насилии бьет слишком близко. Но в этом есть и странное утешение — знать, что человек передо мной, который пленяет мое сердце с каждым новым кусочком правды, разделяет мои самые страшные кошмары. Мы гораздо больше похожи, чем я осмеливаюсь признать даже себе.

— Как часто она звала тебя в свою спальню?

Робби разводит руки и проводит пальцами по мускулистой шее. Его голос низкий и хриплый, будто он бережет слова для этого одного часа в неделю, когда мы вместе, и позволяет им возбуждать каждый нерв в моем теле. Одной улыбки достаточно, чтобы мое сердце бешено застучало.

На самом деле, в последнее время Робби стал щедрее на улыбки. Каждый раз, когда он направляет на меня это оружие, я добровольно сдаюсь сладкой смерти, которую он обещает блеском своих голубых глаз. Порой трудно забыть, что он — хищник, который охотится на женщин ночью, заманивает их к своей машине, а затем увозит и убивает.

Но я, кажется, не убежала бы от него.

Уже нет.

Он проводит пальцами по губам, будто погружен в мысли.

— Сначала только иногда. Но когда мой отец наконец ушел навсегда, я заполнил пустоту в ее жизни.

Меня тошнит.

Впиваясь ногтями в ладони под столом, я изо всех сил стараюсь сохранить ровный, профессиональный тон:

— Твой отец всегда отсутствовал. Как он мог заполнять пустоту, если его никогда не было дома?

Его голубые глаза сталкиваются с моими и задерживаются.

— Он возвращался в трейлер, чтобы трахнуть ее, а потом снова исчезал. Скажем так, вне спальни он не выносил общества моей матери.

Я не могу смотреть ему в глаза, когда они становятся холодными, как арктический лед, поэтому опускаю взгляд на стол. На диктофон.

— Как ты выжил?

— Я выжил, потому что у меня не было выбора.

Я осмеливаюсь взглянуть на него сквозь ресницы. Его слова проваливаются в самое нутро, вызывая мучительное беспокойство. Мне тоже пришлось выживать.

Стул скрипит, и его запах — чистого мыла и чего-то неуловимо его — окутывает меня, как сигаретный дым вокруг покерного стола моего отца. Он снова опасно близко. Пятнышки орехового в его голубых глазах плывут передо мной.

— Ты хочешь правды, Саванна? Хочешь, чтобы я говорил откровенно?

— Только если ты сам захочешь. Ты не обязан делиться.

Мой голос едва слышен. Дрожит. Я не знаю, хочу ли слышать то, что он сейчас скажет. Что бы ни сорвалось с его прекрасных губ, это отзовется болью во мне. Не знаю, достаточно ли я сильна, чтобы выдержать это. Неслезы жгут глаза.

— Мои дни сочтены, Саванна. Девяносто три, если точно. Правда — это все, что у меня осталось.

Горло сжимается.

— Я ненавидел, когда мать прикасалась ко мне. Меня тошнило до глубины души. Но знаешь, что происходит с собакой, которую всю жизнь били и игнорировали? Она все равно ползет к хозяину, надеясь и моля о принятии. Она просто хочет быть любимой, несмотря ни на что. Просто хочет одного нежного прикосновения к загривку.

Он ждет, пока я подниму взгляд, и затем шепчет:

— Но со временем я стал жаждать, чтобы она звала меня по ночам. Потому что хотя бы тогда она обнимала меня и хвалила.

Я моргаю, и слезы катятся по щекам. Не могу их остановить. Да и не хочу. Я истекаю кровью вместе с ним. Мои собственные эмоции вырываются на поверхность, обвиваясь вокруг горла.

— Хотя бы на мгновение ее прикосновения были ласковыми, а не карающими.

Больше не в силах терпеть, я закрываю глаза. Не могу это слушать.

— Почему ты плачешь, Саванна?

Шмыгая носом, я отодвигаюсь, создавая дистанцию. Его присутствие затуманивает чувства, мешает думать, когда он так близко, что я вдыхаю каждый его выдох.

— Что бы ты ни совершил, Робби, ты все равно человек. Ты вырос, зная только жестокость. Конечно, я плачу.

Его глаза пробуравливают меня, пока я не чувствую себя обнаженной, уверенная, что он видит каждый стук пульса в моей шее. Я чертовски хорошо чувствую это, когда он смотрит на меня так.

— Я не думаю, что ты плачешь из-за меня, Саванна.

Я хмурюсь, но он еще не закончил вскрывать меня — по своим извращенным причинам.

— Ты плачешь из-за себя. Моя правда кружит вокруг твоей, говоря на том же языке, что и боль в твоих глазах. Ты тонешь.

Я отворачиваюсь, скрещиваю руки, защищаясь от нахлынувших эмоций, которые вызвала его правда, и стискиваю зубы.

— Боль узнает боль.

Я смахиваю слезы, проклиная их и горечь внутри. Затем резко бросаю:

— Кто была твоей первой жертвой, Робби? Как это произошло? Мы здесь, чтобы говорить о тебе. Не обо мне.

— А я говорил: расскажу все, когда ты мне доверишься.

— Как?! — почти кричу я, вскакивая со стула, который громко скрежещет по полу.

Охранник закатывает глаза на мой всплеск эмоций, затем снова утыкается в стену.

— Я доверяю тебе, Хэммонд. Понимаешь, в том-то и дело: я доверяю тебе больше, чем готова признать даже себе. Не путай знакомство с безопасностью. Это ведь ты мне сказал, да? — слова вырываются потоком боли и злости. — Мы давно прошли эту стадию. Я доверяю тебе настолько, что позволила бы подойти к себе на темной дороге. Я та самая «хорошая девочка», которая согласилась бы помочь донести твой хлам до машины, потому что ты притворился бы раненым. Помнишь, как ты подошел к той девушке с тростью, притворяясь слепым и чертовски потерянным? Да, я бы тоже тебе помогла. Я. Доверяю. Тебе.

Грудь тяжело вздымается, и прядь волос взлетает с губ с каждым прерывистым выдохом.

Откуда, черт возьми, взялась эта вспышка? Сердце колотится, как загнанная лошадь, которую мне никогда не догнать. Оно уже ускакало за холм.

Я возвращаюсь в реальность, когда скрежет стула Робби по полу разрезает мой внутренний хаос. Он такой высокий, широкоплечий и чертовски красивый. Мне едва доходит до его ключиц.

Он упирается татуированными руками в стол и пронзает меня взглядом такой силы, что каждое мое дыхание теперь подчинено ему. Я дышу, потому что он так хочет. Мое сердце — потерянный случай, грохот в ушах.

— Ты еще не доверяешь мне, Саванна. Скоро сама это поймешь.

— Я не понимаю. Как я могу это доказать?

— Ты все еще была бы здесь со мной, если бы за моей спиной не стоял офицер Гарсия, отсчитывающий часы до конца смены, чтобы пойти домой и трахнуть жену? Позволь перефразировать: ты боишься меня, Саванна? Твой пульс бешеный. Я вижу это отсюда. Это от страха или желания? Ты религиозна, Саванна?

Я хмурюсь.

— Я произвожу на тебя впечатление религиозной?

— Нет, — его беспечный тон выводит меня из себя. — Но если бы ты была, то знала бы, что Иисус говорил о любви и доверии как о едином. В идеальной любви есть доверие, а в доверии нет места страху.

— К чему ты клонишь?

— К тому, — он тянется к моей пряди волос, — что ты не сможешь доверять мне, пока не перестанешь бояться.

Легкие горят от нехватки воздуха.

Когда он выпрямляется, я жадно вдыхаю.

— Ты просишь меня не бояться самого опасного хищника в лесу. Это невозможно.

— Разве? — Он поднимает подбородок, покрытый щетиной, в сторону скучающего офицера, без слов требуя отвести его обратно в камеру. У нас еще осталось двадцать минут. От этого отказа больнее, чем должно быть.

Обессиленная, я плюхаюсь на стул, пока охранник заковывает его. Робби больше не смотрит на меня, не говорит ни слова. И почему-то это ранит еще сильнее.