Робби

15 лет

— Робби! — крикнула мама из своей комнаты, растягивая слово. Где-то в последние годы рецептурных лекарств ей стало недостаточно, и теперь она подсела на что-то посильнее и на алкоголь. Отца, как всегда, не было дома. Мама была одинока. — Робби!

Тяжелый камень страха лежал у меня в животе, когда я сбросил тонкое, продырявленное молью одеяло и поднялся с пружинящего матраса на полу. Чего она хотела на этот раз? Еще алкоголя? Таблеток? Может, у нее опять начался один из её приступов, и она собиралась обрушить на меня поток оскорблений, как это часто случалось в последнее время.

— Робби! — что-то грохнуло у нее в комнате.

Я потер глаза, сгоняя остатки сна, распахнул дверь и вышел в темный коридор. Я не смотрел на время, но до утра было еще далеко.

Запах алкоголя ударил в нос, когда я со скрипом открыл её дверь и заглянул внутрь.

— Робби… — голос мамы стал тише. — Иди сюда, милый.

Сжимая ручку двери, я замер на пороге. Её улыбка пугала куда сильнее, чем злость. В ней не было ничего нежного.

Я чувствовал себя в ловушке.

— Иди сюда.

Дверь открылась шире, и я сделал несколько неуверенных шагов вперед. Мама похлопала по месту рядом с собой на кровати.

На тумбочке стояла пустая бутылка водки, искажая цифры на электронных часах за ней. Пузырек с таблетками лежал на боку, его содержимое рассыпалось.

Холодный пол обжигал босые ступни, пока я подходил к кровати. Я лег рядом с ней, стараясь держать дистанцию. Тонкое одеяло почти не грело. Футболка и потертые боксеры тоже не спасали. За окном кружились снежинки. Было так спокойно — резкий контраст с тем, как бешено колотилось сердце, когда мама прижалась ко мне.

— Я скучала по тебе.

— Правда? — в моем голосе явно звучало недоверие.

— Правда.

Я пытался дышать сквозь ледяной страх, сжимавший сердце, когда она провела голой ногой по моей, обвилась вокруг, как коала.

У меня не было ни одного воспоминания о том, чтобы мама меня обнимала. Ни одного. А теперь она прижимала меня к себе и осыпала поцелуями плечо сквозь тонкую ткань футболки.

— Мам? — мой голос звучал глухо, задыхающийся вопрос в ночной тишине.

— Ты уже не мой маленький мальчик.

Она только сейчас заметила? Пубертат уже вовсю хозяйничал во мне — так же, как она хозяйничала в моем страхе.

— Ты становишься мужчиной. — она пошевелилась, и я напрягся, когда её дыхание с примесью алкоголя обожгло ключицу. Она поцеловала это место, а потом перебралась на меня. Её пальцы дотронулись до моих боксеров, и все мышцы в теле сжались. Я задержал дыхание, сдерживая желание оттолкнуть её.

Если бы я это сделал, она убила бы меня.

Нет, это было бы слишком быстро.

Она бы заморила меня голодом.

Самое мерзкое было в том, что во мне всё еще теплилась жалкая, отчаянная часть, жаждавшая её любви и принятия. Ей было всё равно, какой ценой. Мама никогда не говорила, что любит меня. Ни разу даже не погладила по щеке с нежностью. Я знал, что это неправильно, но впервые в жизни она меня не ненавидела. Не говорила, какой я отвратительный, какой неудачник.

Впервые я не разрушил её жизнь.

Слова, которые она шептала сейчас, были другими. Мягче.

— Я скучала по тебе, Робби. Ты хороший сын.

— Я тоже скучал, мам.