Саванна

— Она избила тебя до потери сознания? — Голос мой дрожит, выдавая непрошеную жалость.

Робби смотрит на меня из-под тёмных ресниц с холодным безразличием, сквозь которое мне отчаянно хочется прорваться.

Я на опасной территории. Прошло ещё три недели, а я по-прежнему заворожена мужчиной напротив.

Что ещё хуже — это трепет в животе перед нашими еженедельными встречами. Жажда узнать о нём больше превратилась в навязчивый зуд. Интернет мало что может рассказать о загадке по имени Робби Хэммонд — о монстре, вылепленном руками собственной матери.

Я кусаю губу, выдерживая его пронизывающий взгляд.

Вместо ответа он наклоняет голову и спрашивает голосом, который скользит по моей коже, как ласка:

— Твой коллега всё ещё доставляет тебе проблемы?

Глаза мои расширяются — он помнит? — но я быстро собираюсь, надевая маску равнодушия.

— Ничего нового.

Одна из его тёмных бровей взлетает вверх, но больше он не шевелится, будто статуя. Я ёрзаю. Напряжение в комнате висит плотным туманом.

— Говорила начальнику?

Фыркаю, не сдержавшись. Мысль приходила мне в голову сотни раз, но толку нет. Джеймс не слушает.

Наклоняясь ближе, я игнорирую, как бешено стучит сердце, когда его запах — дешёвое мыло и лёгкий шлейф пота — заполняет ноздри.

Это должно быть отвратительно.

Но нет.

— Ответь мне на один вопрос, — говорю я.

— Давай.

Его слова заставляют соски наливаться, и я прочищаю горло, нервно ёрзая на стуле.

— Ты знал обо мне что-то, когда попросил, чтобы я вела эти интервью?

В наступившей тишине дождь стучит по окну, а моё несчастное сердце выбивает стаккато под тяжестью его взгляда.

Его губы медленно растягиваются в грешной улыбке, от которой я готова забыть про осторожность и позволить затащить себя в его машину на тёмной дороге.

Может, даже стоит умереть от его рук.

— Ты умная женщина, Саванна. Слушай свои инстинкты.

— В этом-то и проблема… — Осторожно бросаю взгляд на охранника, но тот уставился в стену, явно скучая.

Тянусь вперёд, останавливая пальцы в сантиметрах от его большой ладони на столе. Между нами пробегает искра — или это лишь в моей голове. Я слишком осознаю его присутствие, и это сводит меня с ума.

Он убийца.

Он прикончил бы меня, если бы мог.

Чёрт, почему от этой мысли между ног становится горячо? Мне нужен психиатр.

— Мои инстинкты велят мне бежать навстречу опасности.

Его язык медленно скользит по нижней губе. Прежде чем я успеваю среагировать, он хватает мою руку.

Всхлипываю от неожиданности: его тёплые, грубые пальцы почти нежно сжимают запястье, но достаточно крепко, чтобы вызвать фантазии, которых не должно быть рядом с хладнокровным убийцей. Мурашки бегут по рукам.

— Твои инстинкты хотят тебя убить, Саванна.

Охранник шевелится, и Робби разворачивает мою ладонь, проводя пальцами по каждой линии, прежде чем убрать руку на колени.

Я зажмуриваюсь, ощущая покалывание там, где касалась его кожа.

Резкий звонок телефона разрушает момент, заставляя дёрнуться на стуле. В смятении роюсь в сумке, выуживаю телефон и отключаю звук.

Когда поднимаю взгляд, Робби медленно проводит большим пальцем по губам — плавно, соблазнительно.

— Ещё вопросы, мэм?

Его тёмные волосы отросли, касаясь кончиков ушей, с проседью, которая лишь добавляет шарма.

— Что ты знаешь обо мне? — Смелый вопрос, на который он вряд ли ответит, но игра в его глазах стоит риска.

Я начинаю понимать: он ждёт наших встреч так же, как и я. И часть меня гадает, думает ли он обо мне в своей камере.

Ладно, большая часть.

— Я думал, мы здесь, чтобы говорить обо мне.

Не могу сдержать мягкий смешок и тепло, разливающееся в груди.

Когда снова смотрю на него, он тоже улыбается.

На удивление мягко.

— Ладно, — выдыхаю я, глубоко вдыхая. — Сколько тебе было, когда ты убил первую жертву?

— Шестнадцать.

Брови взлетают. Он был юным.

— Кто это был?

— Это вопрос на другой день.

Раздражённо отвожу взгляд, следя за струйками дождя на решётке окна.

— Ты пока не доверяешь мне.

Возвращаюсь к нему, глаза расширяются от удивления.

— Ты осуждённый убийца. Как я вообще могу тебе доверять? И главное… — Сдерживаю желание пробежаться взглядом по его широким плечам в уродливой тюремной робе. — Почему моё доверие для тебя важно?

Он пожимает плечами с показным безразличием.

— Было бы приятно, если бы хоть одна женщина доверяла мне до смерти.

Морщу лоб, прежде чем из меня вырывается недоверчивый смех.

— Что? — Хихикаю, пока плечи не трясутся. Охранник бросает на меня взгляд. — Это было ужасно пафосно! — дразню его, вытирая слёзы.

— Может, это правда.

— Конечно.

— Всё, что я делал, — причинял женщинам боль. Даже собственная мать не смогла полюбить меня.

Смех застревает в горле. Он наклоняется, подзывая пальцем ближе.

Моё тело движется к нему, как рыба на крючке, а его низкий голос заполняет пространство между нами:

— Правило первое: никогда не ведись на жалобные истории.

Перевожу взгляд с одного его глаза на другой, сглатывая.

— Правило второе?

— Думаю, ты сама догадаешься.

Бесстыдно смотрю на его губы, шепча:

— Не позволяй его харизме затмить разум.

Его чувственные губы растягиваются в опасной улыбке, и я едва сдерживаю стон.

— Умница. — Он откидывается на спинку стула, оставляя меня мокрой и дрожащей.

Проклятье, как постыдно — так реагировать на него без единого прикосновения.

— Время вышло, — говорит охранник, отталкиваясь от стены.

Робби не отводит взгляда. Даже когда охранник останавливается рядом, ожидая, пока тот поднимется.

Он смотрит на меня ещё мгновение, и я задерживаю дыхание, позволяя этому напряжению окутать меня. Когда его стул наконец скрипит, я опускаю глаза на сжатые кулаки на коленях. Разжимаю пальцы, разглядывая полумесяцы, впившиеся в ладони.

— Увидимся на следующей неделе, Саванна.

Поднимаю взгляд, скользя по его длинным ногам, широкой груди, плечам, прежде чем встретиться с голубыми глазами. Сглатываю и киваю, не доверяя себе слово.

— Хочу, чтобы к следующему разу ты знала ответ на третье правило.

Затем он уходит, оставляя после себя лишь запах. Вдыхаю его, сердце колотится.

— Чёрт, — шепчу пустой комнате. — Чёрт!

Шарлотта делает пометки о лекарствах моего отца, прежде чем вернуть папку в держатель у изголовья кровати.

— В последнее время он кажется более беспокойным.

— Беспокойным? — Отвечаю вполуха, уставившись в ноутбук. На экране — статья о последнем убийстве Робби.

Самом жестоком.

Если раньше в его действиях прослеживался садизм, то с каждой жертвой он выходил за рамки. Может, поэтому он так притягивает меня: сложно связать человека, с которым я сижу каждую неделю, с монстром на экране — где каждая кровавая деталь выставлена напоказ.

— Он будто не в себе.

Отрываюсь от экрана. Отец уставился в телевизор, где идёт гонка.

— Почему ты так решила?

Шарлотта подходит и садится рядом, окутывая цветочным ароматом.

— Он пьёт больше обычного. И легко раздражается.

— Хм, — перевожу взгляд на отца.

— Ты в порядке?

— А почему нет? — Звучит резко, хотя не хотела.

— Прости… Я переступила границы.

Обычно я бы успокоила её. Но когда она встаёт, сжимает моё плечо и уходит, у меня нет сил притворяться.

Как только дверь закрывается, я оборачиваюсь к отцу.

— Саванна, малышка, иди сюда!

Ужас сжимает горло, пока я стою в дверном проёме.

Отец и трое его друзей сидят за столом, куря сигары. Их хищные взгляды следят за каждым моим шагом, пока я вхожу, прижимая потрёпанного мишку к груди. Страх ползёт по оголённой коже. Я уже была здесь, на милости папиных друзей.

— Вот умница, — говорит папа, подхватывая меня под мышки и усаживая на колени.

Напротив Марк тянется за картой, выпуская дым. Его тёмные глаза останавливаются на мне, и я зарываюсь лицом в шею отца, ища спасения.

Плохое случается в темноте.

Я ненавижу ночь.

Рядом с папой Энди тушит сигару.

— Иди сюда, девочка. Садись ко мне на колени.

Я отчаянно трясу головой, но всем плевать. В какой-то момент мишка падает на пол, а сильные руки обвиваются вокруг меня. Колючие усы касаются щеки, мокрой от слёз.

— Хорошие девочки не плачут, да, крошка?

Отец смеётся, раздавая карты.

— Не дави на неё, она только проснулась.

— Но она такая прелесть, — его пальцы пахнут табаком, когда он отводит волосы с моего плеча. — Правда, милая? Ты ведь прелесть?

Киваю, потому что иначе будет хуже.

Его рука тянется к ремню…

Вскакиваю со стула, подбегаю к кровати, где отец пускает слюни. Хватаю пульт и выключаю телевизор.

— Ты не заслуживаешь этого. — Слёзы жгут глаза, голос дрожит. — Не заслуживаешь ничего.

Сжимаю кулаки. В голове всплывает образ Робби с битой у постели матери.

Убить отца было бы так просто. Зарыть жалкого человека передо мной. Бросить увядшую розу на гроб и наблюдать, как кошмар моего детства исчезает под землёй.

Я мечтала об этом когда-то. Но Робби прав: даже сейчас я жажду отцовского одобрения. А раз он не может его дать, я ищу его в других мужчинах.

Джеймс.

Эллиот.

Слёзы катятся по щекам. Вытираю их, сажусь на край кровати и беру отцовскую иссохшую руку.

Несмотря на всю боль, он — единственная кровь, оставшаяся у меня в этом мире.

Моя мать ушла через несколько недель после моего рождения, оставив меня с человеком, укравшим детство.

Провожу пальцем по выступающим венам на его руке. Боль в груди не отпускает.

— Я ненавижу тебя, — голос дрожит. — За всё, что ты сделал. — Глотаю ком в горле. Больно — держать его руку, предлагая эту жалкую милость. — Но я также люблю тебя, — шепчу, глядя на его морщинистое лицо. — Это не значит, что я прощаю тебя, пап