Робби

12 лет

Мама крепко спала в своей постели, ее сальные волосы раскидались по подушке, словно нимб.

Мы оба знали, что она была не кем иным, как чудовищем.

Но большим чудовищем был я. Тот самый уродливый сын, в которого она меня превращала.

Может быть, именно поэтому я стоял у ее кровати посреди ночи с бейсбольной битой в руке, сжимая рукоятку так сильно, что суставы пальцев горели от боли? Синяки покрывали мою руку после утреннего избиения сковородкой — ноющая боль напоминала, что ее пытки никогда не закончатся. Она даже задела меня по спине, когда я бросился на кухонный диван, пытаясь прикрыть голову. Еще три удара последовали за этим, но я уже почти не чувствовал боли.

Не помню, когда научился ее заглушать.

Если живешь во тьме достаточно долго, рано или поздно начинаешь называть ее домом. Как бы ужасно это ни было, мамино насилие стало моей зоной комфорта. Я знал, чего ожидать под ее грязными оскорблениями и ударами. Я знал, как не чувствовать.

Я стоял над ее кроватью, представляя, как избиваю ее бледное, изможденное лицо до кровавого месива, и голова кружилась от мыслей о том, как можно раз и навсегда покончить с этим кошмаром.

Но я не ударил ее. Бита осталась крепко сжатой в моей руке, пальцы впились в дерево. Я не смог заставить себя убить ее.

Не в эту ночь.

Вместо этого я бросил биту на кровать рядом с ней и вышел, прекрасно зная, что утром она меня накажет.

Часть меня даже ждала этого, надеясь, что это будет в последний раз. Может, она переступит грань и наконец прикончит меня. Смерть была бы слабым избавлением. Но, конечно, мама не знала, что такое милосердие.

Она не проявила его и на следующее утро, когда с дикими глазами закричала, чтобы я положил руку на стол. Никогда еще липкая поверхность стола не казалась мне такой отвратительной, как в тот момент, когда я растопырил пальцы.

— Ты думаешь, можешь угрожать мне, пока я сплю? — прошипела она.

Ее запачканная белая ночнушка сползла с плеча, обнажив костлявую, веснушчатую кожу, но она даже не попыталась прикрыться. Ничто не могло унять бурю в ее холодных глазах, когда она шипела на меня, оскаливая пожелтевшие зубы.

— Я дала тебе всё! — Она размахивала битой по комнате. — Ты не на улице только благодаря мне.

Я устал. Устал бороться с ней. Устал от ненависти, пылавшей в ее глазах.

С последним рычанием она замахнулась и ударила битой по моим пальцам. Боль взорвалась, угрожая прорвать плотину, сдерживающую мои эмоции. Слезящиеся глаза упрямо смотрели в ее — в ответ на ее гнилостную ярость.

В тот раз я не заплакал.

Не издал ни звука.

Даже когда она ударила меня битой по голове, и сознание померкло.