Саванна

Иногда я делаю глупости, потому что слишком слаба, чтобы сопротивляться собственному любопытству.

И сейчас, пожалуй, один из таких моментов.

Логичнее было бы развернуться и поехать домой, но я провела за рулём три часа, чтобы добраться сюда. Конечно, можно сослаться на работу, но это слабая отговорка.

Нет, меня привело сюда чистое любопытство. Моя одержимость опасным человеком.

Прежде чем эти мысли успевают разрастись в насмешливых монстров, я поднимаю руку и твёрдо стучу в дверь.

Под порывом осеннего ветра слева от меня звенит колокольчик, его мягкий перезвон успокаивает тревогу внутри. Когда я переминаюсь с ноги на ногу, деревянное крыльцо скрипит. Замечаю облупившуюся краску и горшки с цветами у входной двери.

Пока щёлкнул замок, позади по дороге проехала машина. Пожилая женщина с седеющими каштановыми волосами, собранными в аккуратную пучку, с любопытством разглядывает меня.

— Здравствуйте, миссис Эштон? — начинаю я. — Я Саванна. Мы говорили по телефону.

— Репортёр?

— Да. Я беру интервью у Робби Хэммонда.

Она секунду изучает меня, затем отступает в сторону, пропуская в дом.

— Я ожидала кого-то постарше.

Я искренне улыбаюсь, оглядывая её небольшой, но уютный коридор.

— Мне часто это говорят.

— Кухня там. — Она указывает вперёд, затем проходит мимо меня.

Стены увешаны фотографиями семьи миссис Эштон.

— Мои дети уже выросли, — говорит она с мягкой улыбкой в дверном проёме. — Старшая ждёт второго ребёнка.

— У вас прекрасная семья.

Я следую за ней на кухню, где занавески в цветочек обрамляют квадратные окна, мраморные столешницы блестят на солнце, будто их только что протёрли, а кофеварка в углу наполняет воздух тёплым, гостеприимным ароматом. В центре стола стоит ваза со свежими лилиями.

Я сажусь на стул и осматриваю уютную комнату, пока миссис Эштон наливает нам по чашке кофе.

— Трудно поверить, что мальчик, которого я знала, способен на такие ужасные вещи. — Она садится напротив.

Я наблюдаю, как она дует на кофе, пытаясь представить её молодой. Морщинки у глаз выдаются, когда она улыбается.

— Каким он был? — спрашиваю я.

— Тихим. — Она ставит чашку, разглаживает скатерть. Возрастные пятна покрывают её руки, вены выпирают под дряблой кожей, а аккуратно подстриженные ногти выкрашены в нежно-розовый цвет. Моя грудь сжимается от печали в её глазах. — Он рос в неблагополучной семье. Мы все об этом знали. — Она делает глоток горячего кофе, чтобы взять себя в руки. Когда она снова смотрит на меня, её глаза блестят от слёз.

— Я слышала, мистер Джонс выражал обеспокоенность.

Она кивает, сжимая чашку обеими руками.

— Да, но это ни к чему не привело. Робби редко бывал в школе. — Она устало вздыхает. — Звучит ужасно, но мы жили в плохом районе. У большинства детей, если не у всех, была тяжёлая жизнь.

— Его мать систематически издевалась над ним. — Нет смысла смягчать правду, и по тому, как миссис Эштон морщится, я понимаю, что ей больно. — Она била его, издевалась морально и физически.

Миссис Эштон дрожащими руками ставит чашку, кофе вот-вот прольётся.

— Поверьте, если бы я могла вернуться в прошлое и что-то изменить, я бы сделала это.

— Вы думаете, его домашняя жизнь толкнула его на убийства?

— Это не для записи, верно?

— Как я сказала по телефону, всё, что вы мне скажете, останется между нами. Я не напишу об этом.

— Тогда зачем вы приехали? — она изучает моё лицо. — Зачем тратить время?

— Не знаю, — честно отвечаю я, пока за окном каркает ворона. — Может, я пытаюсь понять человека, с которым сижу лицом к лицу каждый неделю по часу.

Она ещё мгновение смотрит на меня, затем встаёт и копается в шкафу. Через мгновение передо мной тарелка с печеньем.

— Да, я думаю, его мать ответственна за его импульсы.

— Почему вы так считаете? — из вежливости беру печенье.

— Робби был добрым мальчиком. Один из самых добрых.

— Но вы сказали, что он был тихим.

Она откусывает печенье, стирает крошки с губ и макает его в кофе.

— Он был очень тихим, но мы списывали это на то, что другие дети дразнили его. Сейчас это сложно представить, учитывая… — Она замолкает, сглатывая. — Но тогда он никому не причинял вреда.

Я смотрю, как она рассеянно ест печенье, будто погрузившись в воспоминания.

— Вы заботились о нём.

Её печальные глаза поднимаются на меня.

— Трудно было не заботиться. Он очень старался в школе, но мир был против него.

— Ваши руки были связаны.

— Я была молодой. У меня была своя семья. Как я сказала, Робби был не единственным ребёнком, которому было тяжело. Думаю, никто из нас по-настоящему не понимал, что творилось за закрытыми дверями. — Она снова морщится, откидывается на стул. — Возьмите ещё печенье.

— Спасибо.

— Я виню себя. — Я замираю с печеньем на полпути ко рту. — Если бы я сделала больше. Обратила внимание на его постоянные пропуски… на синяки.

— Вы не можете изменить прошлое, — напоминаю я, хотя знаю, что это бесполезно. Мы все виним себя за то, что было вне нашего контроля.

— Его одежда всегда была грязной, — продолжает она, погружённая в воспоминания. — Почему я ничего не сделала?

Я протягиваю руку через стол и беру её дрожащую ладонь в свою.

— Вы ни в чём не виноваты.

— До его казни остались месяцы.

— Правило номер один: не ведитесь на жалобные истории, — дрожащим шёпотом говорю я. — Робби сам мне это сказал. Что бы ни случилось в его детстве, он понимал, что делает, когда причинял боль тем женщинам. И, что важнее, миссис Эштон, он знал, что это неправильно. — Я осторожно провожу большим пальцем по её венам, а её взгляд проникает так глубоко, будто видит насквозь. — Он всё равно убил их. Боль, которую ему причинила мать… Он взял её и обрушил на других. Вы не могли это остановить. — Я сжимаю её руку, умоляя услышать меня. — Вы ни в чём не виноваты.

— Вы заботитесь о нём. — Её голос едва слышен.

— Думаю, да, — признаюсь я, и боль сжимает сердце. — Возможно, в какой-то момент я проигнорировала его предупреждение и позволила себе поверить в его жалобную историю.

Она качает головой, и в её глазах появляется жалость, когда она убирает руку, чтобы коснуться моей щеки. Её прикосновение нежное, каким, наверное, должно быть материнское.

— Милая девочка. Вы разобьёте себе сердце.

— С уважением, миссис Эштон, но Робби Хэммонд — не самый страшный волк, которого я встречала. Моё сердце разбилось давно. Может, в этот раз я хочу потеряться в кошмаре, который создала сама, каким бы безумным он ни казался.

Её ладонь скользит по моему подбородку.

— Боль заставляет нас чувствовать себя живыми. Иногда даже сильнее, чем удовольствие. — Она отпускает меня, делает глоток кофе и слабо улыбается. — Скажите, милая… Каков он теперь?

Заглушив двигатель, я крепко сжимаю руль, глядя на полуразрушенный трейлер, который Робби Хэммонд когда-то называл домом.

Почему его до сих пор не снесли? Ведь здание, где жил Джеффри Дамер, было снесено. А трейлер Робби Хэммонда всё ещё здесь, пусть и заброшенный.

Покрышка с проросшими сквозь неё сорняками лежит среди высокой травы, окружающей домик.

Я смотрю на темнеющие тучи, выхожу из машины. Скоро начнётся дождь.

Дверь трейлера висит на одной петле, хлопая на ветру. Судя по граффити, я здесь не первая.

Честно говоря, удивительно, что трейлер до сих пор не сгорел.

Внутри ещё хуже. Всё разгромлено, пол усеян обломками. Осколки стекла хрустят под подошвами, когда я продвигаюсь вглубь, в затхлый воздух. Окна давно выбиты, стулья, когда-то аккуратно стоявшие у стола, теперь валяются на полу. Мне приходится переступать через один, чтобы пройти в узкий коридор, ведущий в спальни. Они пусты, если не считать испачканный матрац в маленькой комнате.

Это была комната Робби?

Я возвращаюсь на кухню и останавливаюсь, глядя на стол. Здесь Робби убил котёнка. Здесь его мать сломала ему пальцы. Взгляд скользит к опрокинутому диванчику, где она била его сковородкой. Я смотрю на шкафы, пытаясь понять, в каком он прятался в детстве, пока не стал слишком большим.

— Зачем я здесь? — шёпотом спрашиваю я тишину, пока порыв ветра колышет изъеденные молью занавески.

Дрожь пробегает по спине. Нельзя отрицать зло, которое витает здесь — остаточная энергия, от которой волосы на затылке встают дыбом.

Я даже не могу представить молодого Робби здесь. Он предупреждал меня не верить жалостливым историям, но когда я делаю шаг и случайно задеваю что-то ногой, отправляя это скользить по полу, я не могу подавить жалость.

Подхватывая ржавый предмет, я поднимаю его и переворачиваю в руках. Это висячий замок. Я оглядываюсь на шкафы.

Мать Робби была чудовищем.

Возможно, даже большим, чем он.

Мне плевать, что он говорит. Убивал бы он всех этих женщин, если бы его мать целовала его на ночь? Обнимала? Пела колыбельные и дарила ему чувство безопасности и любви?

Я вздрагиваю, когда крыса пробегает по стеклу и сухим листьям.

— Чёрт… — Хватаюсь за грудь, глубоко вдыхаю, жду, пока сердце успокоится.

Зачем я здесь, запутываясь в чувствах к приговорённому, о котором ничего не знаю? К мужчине, о котором не должна мечтать по ночам.

Я пересекла столько профессиональных границ, что сбилась со счёта.

Достаю из холщовой сумки то, что захватила в спешке.

— Зачем я это делаю? — бормочу я, чувствуя себя глупо. — Ты влипла по уши, Саванна.

Кладу потрёпанного плюшевого мишку из детства на кухонный стол. Он выглядит чужеродно в этом сыром трейлере, но часть меня хочет оставить здесь единственное, что давало мне чувство безопасности тогда — то, что у меня отнимали снова и снова.

У Робби никогда не было своего мишки.

Не было ничего, во что можно было бы уткнуться носом и молиться о лучших днях.

Я приседаю, опускаясь на уровень стола, и смотрю на лицо мишки. Одного глаза нет.

— Ты нужнее Робби, чем мне.

Но когда я выхожу из трейлера и направляюсь к машине, я сомневаюсь. Может, я просто лучше скрываю свою тьму, чем он.

Кажется, он разглядел, что прячется за маской, и, как горящие в темноте глаза, манит меня ближе своей грешной ухмылкой.