Саванна

Потянувшись за кружкой кофе на захламленном рабочем столе, я ругаюсь, когда подношу её к губам.

Она пуста.

Я на взводе, выпив больше кофе, чем можно считать здоровым. За последний час я напечатала тысячу слов, а потом удалила их все, потому что они меня не устроили. Как вообще можно осмыслить Робби Хэммонда? Я бросаю взгляд на диктофон, лежащий на сложенной газете рядом с ноутбуком. Такой маленький прибор, а каждый раз, когда я смотрю на него, моё сердце странно сжимается.

А смотрю я на него часто.

Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не подглядывает в мою кабинку, я вставляю наушники и нажимаю «Воспроизвести».

Дымчатые нотки голоса Робби ласкают мой разум. Я расслабленно откидываюсь в кресле, бессмысленно уставившись в пустоту, представляя его голубые глаза — то, как они смотрят на меня через маленький квадратный столик. Его сильные руки, покрытые татуировками, с редкими волосками на костяшках пальцев, отстукивают ритм по столу в такт моему неровному дыханию, будто выманивая каждый вдох.

Тяжело слушать, как он говорит о своей матери. Его отстранённый голос противоречит тому напряжённому взгляду, которым он меня прокалывает.

Будто его рот говорит на одном языке, а глаза — на другом, и я едва могу сосредоточиться на одном, пытаясь расшифровать второе.

Его хриплый смешок вызывает прилив тепла между бёдер, и я резко выпрямляюсь, хватаясь за наушники. Нехорошо ерзать в кресле, пытаясь облегчить нарастающее напряжение внизу живота.

И уж тем более нехорошо закусывать губу и закрывать глаза.

Но я это делаю.

Давление на клитор чертовски божественно, а в сочетании с медлительным, томным голосом Робби, когда он спрашивает, нравится ли мне его психоанализировать, оно творит со мной такие развратные вещи, от которых любая монахиня перекрестилась бы.

Не успев остановиться, я представляю себя привязанной к его кровати — беспомощную, испуганную, с порванной одеждой, пока он нависает надо мной, покрытый полосами крови, забрызгавшими его щетину.

«Какая же ты грязная девочка», — шепчет он, проводя острым лезвием по моей груди, между вздымающихся грудей. Нож скользит под порванную ткань, и он срезает её, обнажая кружевной бюстгальтер. «Грязных девочек вроде тебя нужно наказывать».

Чья-то рука опускается мне на плечо, заставляя вздрогнуть. Я вскрикиваю и резко оборачиваюсь, встречаясь лицом к лицу с потрясённым Эллиотом. Его взгляд скользит к диктофону на столе, когда я выдёргиваю наушники.

— Не подкрадывайся так! — Мой голос предательски дрожит, выдавая возбуждение, пульсирующее между ног, несмотря на бешеный стук сердца.

— Джеймс хочет поговорить с тобой в своём кабинете.

— Джеймс?

— Наш босс, — отвечает он, приподнимая бровь.

— А, да… — Я встаю и пытаюсь пройти мимо, но он не двигается.

Мне стоило бы уже привыкнуть к этим играм, но нет. Бесит, что приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Немного привязалась, да?

Дрожащей рукой хватаю диктофон, не отводя взгляда от понимающего блеска в его глазах. Ему нравится смотреть, как я ёрзаю.

— Я не знаю, о чём ты.

— Конечно не знаешь, — тянет он, протягивая руку, но я резко отстраняюсь от его прикосновения. Он слишком близко, и его пальцы скользят по моей щеке. Мне стоит пожаловаться на его поведение Джеймсу, но я знаю — это мне ничего не даст. Джеймс мне не поверит, для начала. Последнее, что мне сейчас нужно — быть проблемной сотрудницей. Не сейчас, когда у меня на руках проект, который может дать толчок моей карьере.

Если я справлюсь, то уже в следующем году могу оказаться в куда более крупном издании.

— Так вот что тебя заводит, сладкая? Опасные мужчины, которые разрежут тебя на кусочки и получат от этого удовольствие?

— Пошёл ты, — шиплю я сквозь зубы, сверля его взглядом.

— Осторожнее с желаниями.

Я оскаливаюсь, и он усмехается, отступая, наблюдая, как я выхожу из кабинки.

Чтоб он сгорел со своим богоподобным самомнением.

Джеймс поднимает глаза от бумаг, когда я с чрезмерной силой закрываю за собой дверь. Гнев разогревает кровь в жилах, но я подавляю его, впиваясь ногтями в ладони, позволяя острой боли успокоить нервы.

— Присаживайся, — говорит он, указывая на кресло перед массивным дубовым столом. На кремовой стене за ним развешаны рамки со статьями и сертификатами, а на столе аккуратно стоит фотография его жены в день свадьбы. Не секрет, что Джеймс регулярно изменяет. Пока что он не пытался проверить мои границы, за что я благодарна.

— Как продвигаются интервью?

Его маленькие глазки сверкают заинтересованностью, и что-то в этой жадной любознательности меня настораживает. Хотя я понимаю, что мир будет жадно смаковать историю Робби и, в конечном итоге, его казнь, делиться подробностями его детства кажется неправильным.

Ничего не поделаешь с тяжёлым камнем в животе. Как бы ни было неприятно, я должна рассказать историю умирающего человека.

Он сам попросил об интервью. Его никто не заставлял.

— Всё идёт хорошо, — отвечаю я, стараясь не ёрзать. — Пока три часа записей, но еженедельные встречи будут продолжаться до последнего месяца перед казнью. Я не могу торопиться.

Он хмыкает, кривя губу.

— Ты могла бы писать о Робби Хэммонде в своей колонке. Давать аудитории небольшие намёки.

— Намёки?

— Сочные кусочки. Чтобы они возвращались за новыми. Нагнетали интерес к финальному материалу.

Его красноватое лицо внимательно изучает меня, и я не могу отделаться от мысли, что он ищет слабости — гадает, как и Эллиот, почему Робби выбрал именно меня.

Почему не одну из других женщин в офисе? Более опытных репортёров. Почему я?

— Если ты так хочешь, — отвечаю я, чтобы его успокоить. — Но сначала я должна убедиться, что Робби не против.

Он игнорирует меня, отмахиваясь мясистой рукой, и снова берётся за бумаги.

— Всё. Можешь идти.

Раздражение быстро сменяется облегчением, когда я выхожу в коридор. Не могу дождаться, когда уйду отсюда — подальше от глаз-бусинок Джеймса и мерзких комментариев Эллиота.

Я замираю на пороге своей кабинки. Эллиот роется в ящиках.

Он выпрямляется, когда я кашляю и кладу руку на бок.

— Что ты делаешь?

Он пожимает плечами, без тени раскаяния оглядывая моё рабочее место, будто оно недостойно его.

— Просто интересно.

— Что интересно? Или надеешься украсть мои исследования?

Он фыркает, подходит ко мне и упирается руками в дверной проём. Я не дура — он делает это, чтобы я почувствовала себя маленькой.

— Если бы я хотел перехватить это дело, то сделал бы это без проблем, сладкая. — Его противная усмешка возвращается, заставляя меня напрячься. — Есть что-то завораживающее в такой заурядной женщине, как ты, которая умудрилась заинтересовать известного серийного убийцу за решёткой. В чём твой секрет?

— Не хочу тебя разочаровывать, — отвечаю я с фальшивой скукой, скрестив руки. — Он ничего обо мне не знал, когда запросил интервью. Скорее всего, увидел фотографии всех нас в газете и выбрал наугад.

— Наоборот… — Он опускает руки и сокращает дистанцию, стирая последние сантиметры между нами. Моя кожа покрывается мурашками. — Я готов поспорить на годовую зарплату, что он знал о тебе задолго до интервью. И это заставляет меня задуматься: чья же история на самом деле здесь раскрывается?

Он уходит, а я смотрю ему вслед, не в силах отрицать правду в его словах. По крайней мере, насчёт Робби. Вполне возможно, он знает обо мне больше, чем показывает.

Но как?

«Моя догадка — это твой отец в вегетативном состоянии».