Саванна

Тишина повисает в воздухе, пока я перевариваю его слова. Настойчивый стук часов на стене и внезапный кашель охранника на секунду отвлекают меня. В голове мелькают образы Робби — десятилетнего мальчика, который только что рассказал, как его мать заставила его зарезать котёнка.

До меня доходит: Эллиот был прав. Я не справляюсь. Холоднокровный убийца передо мной только что равнодушным тоном описал, как в детстве убивал животное по приказу матери. Что я вообще должна на это ответить?

Мне не стоило сюда приходить. Я не гожусь для этой работы.

Взгляд скользит к диктофону.

— У тебя ещё есть ко мне вопросы, мэм?

Я сглатываю, пытаясь собраться.

— Думаешь, это сделало тебя таким, какой ты есть? — Делаю неопределённый жест рукой. — Серийным убийцей.

— Ты спрашиваешь, сижу ли я здесь за четырнадцать убитых женщин потому, что мама заставила меня убить котёнка? — Его взгляд становится пристальным, и мне хочется сбросить кожу и выбежать за дверь. Вопрос звучит по-детски наивно. — Думаю, из любого можно сделать убийцу, если правильно подобрать обстоятельства.

— Но тебе было всего десять...

— Зато взрослым, когда я похищал тех женщин.

Я закусываю щёку, вздыхаю и смотрю в окно на темнеющие тучи.

— Ты не стал бы убивать их, если бы не мать.

Он тихо смеётся, заставляя меня снова посмотреть на него. От его взгляда по лицу разливается жар.

— Ты пытаешься оправдать меня, мэм? Найти причину? — Стул стонет под его весом, когда он наклоняется ближе. — Я знал, что делаю. Это не была месть.

Я тоже наклоняюсь, чтобы он видел твёрдость в моих глазах.

— Позволю себе не согласиться. Возможно, ты сам не осознаешь, но, убивая, ты берёшь власть и контроль, которых у тебя не было в детстве. Ты делаешь то, о чём мечтал тот мальчишка.

— Тебе нравится меня анализировать, Саванна? — Его голос звучит низко и вкрадчиво, будто касается кожи. Мы так близко, что дыхание смешивается, но охранник даже не шевелится.

Я перевожу взгляд с одного его глаза на другой, замечая золотистые вкрапления в голубом.

— А я могу спросить то же самое. Что ты успел понять обо мне за это время?

— Хватит ли у тебя смелости узнать ответ, Саванна?

Чёрт...

Мне бы отодвинуться, но его магнетизм непреодолим. Я хочу, чтобы его татуированные руки коснулись меня. Хочу почувствовать, как эти грубые пальцы принесут удовольствие. И даже боль, если он выпустит своего монстра на волю.

Хочу ощутить смерть на кончиках его пальцев.

— Ты живёшь ради одобрения, Саванна. Всю жизнь старалась соответствовать чужим ожиданиям. Почему-то тебе вечно кажется, что ты недостаточно хороша. — Он пожимает широкими плечами. — Держу пари, это связано с твоим отцом в вегетативном состоянии.

Я резко выпрямляюсь.

— Откуда ты знаешь про моего отца?!

Моё сердце, которое рядом с этим человеком никогда не бьётся ровно, теперь яростно колотится в грудной клетке, словно приговорённые за стенами этой тюрьмы.

Его грешные губы трогает улыбка, но в ней нет ничего доброго.

— Я многое о тебе знаю.

Я влипла.

Я вскакиваю, хватаю диктофон и сумку. Мне нужно выбраться отсюда. Нужен воздух. Нужно понять, что вообще Робби знает обо мне и зачем меня выбрал. Зачем заманил сюда обещанием эксклюзивного интервью.

Я уже закидываю сумку на плечо, когда Робби тоже встаёт — медленно, как ленивый кот, и снова напоминает, какой он высокий и мощный. Весь в мышцах и татуировках.

Он наблюдает, как охранник заковывает его наручники, и звон цепей звучит зловеще.

— Увидимся на следующей неделе, Саванна.

Его протяжное обещание заставляет сердце бешено колотиться.

Я не отвечаю.

Пока паника не успевает накрыть с головой, я выскальзываю из комнаты, дрожа под тяжестью его всевидящего взгляда.

Дорога домой сплошное пятно в памяти.

Шарлотт что-то говорит, но я едва слышу. Она списывает всё на усталость и хлопочет вокруг, как наседка.

Когда она наконец уходит, я падаю на потрёпанный диван в гостиной. Отец спит, его щетинистый подбородок уткнулся в ключицу, а слюна медленно стекает по обветренным губам. Я не вытираю её.

Вместо этого достаю ноутбук и резко открываю крышку.

Пальцы лихорадочно выстукивают запросы, пролистывая статьи о Робби — пытаясь узнать хоть что-то о человеке, который видит меня насквозь, будто я стеклянная.

Информации о его детстве почти нет. У Робби не было друзей, в школе его травили. Учителя едва помнят его. Жутко осознавать, что ребёнок мог просто исчезнуть из поля зрения системы. Возможно, всё сложилось бы иначе, если бы кто-то прислушался к мистеру Джонсу. Он бил тревогу, но, похоже, это никого не заинтересовало.

Никому не было дела.

Я знаю это чувство слишком хорошо.

Бросив взгляд на отца, я стискиваю челюсть, слушая его ровное дыхание и тихий храп.

Дверь скрипит, медленно скользя по ламинату, пока не цепляется за ковёр — как всегда. В щель пробивается луч света, ползущий по полу прямо к моей кровати.

Я сжимаю плюшевого мишку, сдавленно всхлипывая.

Сегодня «покерная ночь». Папа всегда заходит ко мне, когда громкий смех в гостиной стихает. Остальные уже валяются без сознания на диванах, их храп пробивается сквозь тонкие стены.

— Девочка моя… — хрипит он, икнув. — Подвинься для папочки.

Кровать прогибается под его весом, и я кусаю губу, когда его тело прижимается к моей спине.

Он хватает меня за бедро и притягивает ближе к жёсткой выпуклости в джинсах.

— Папочка скучал, крошка.

Вырвав мишку, он тянется к подолу ночнушки. Всё. Пора запереть все эмоции внутри.

Если позволить себе чувствовать — я уйду под воду и не выплыву.

Я слишком часто пробовала закончить всё в ванной, погружаясь под воду, пока лёгкие не начинали гореть. Тишина, прерываемая только бешеным стуком сердца. Но рано или поздно я всегда выныривала, жадно хватая воздух.

И ненавидела себя за это.

Я вздрагиваю и резко открываю глаза — шея ноет после сна в неестественной позе.

Отец что-то бормочет, его футболка мокрая от слюны. Я знаю, чего он хочет: новое лекарство вызывает жажду. Но впервые в жизни я просто беру ноутбук и выхожу из комнаты, оставляя его хныкать.

И холодная улыбка трогает мои губы, когда я слышу его бессвязные вопли:

— Во-о-оды…