Новая квартира пахла краской, деревом и чем-то ещё — может быть, счастьем. Я просыпался каждое утро рядом с Кирой, отвозил Веру в садик, возвращался в нашу спальню и всё ещё не мог поверить, что это происходит со мной. Мы жили вместе. По-настоящему. С общими завтраками, с joint-покупками, со спорами о том, какого цвета должны быть шторы, и с примирениями в постели, которые заканчивались далеко за полночь.

Я старался изо всех сил. Готовил, убирал, чинил всё, что ломалось, читал Вере сказки на ночь, а потом шёл к Кире и шептал ей на ухо всё, что она хотела услышать. Я держал себя в руках. Я был хорошим. Я был удобным.

И Кире это нравилось. Но я видел — иногда в её глазах мелькало что-то ещё. Не разочарование, нет. Скорее — вопрос. Она смотрела на меня так, будто ждала, когда же я сорвусь. Когда же из-под маски идеального мужчины выглянет тот самый зверь, который когда-то разрушил нашу семью.

Она не говорила этого вслух, но я знал. Я всегда знал, о чём она думает. Она любила меня, но не доверяла до конца. И я не винил её за это. Я заслужил её недоверие. Я зарабатывал его годами лжи и боли. И теперь я должен был заработать её доверие заново — кирпичик за кирпичиком, день за днём.

Однажды в среду всё пошло не по плану.

Вера проснулась с температурой. Ничего серьёзного — обычная простуда, красное горло, насморк. Но Кира немедленно напряглась. Я видел, как она ходит по квартире — прямая, собранная, с тем самым выражением лица, которое появлялось у неё в минуты сильного стресса. Она отменила все дела в бутике, вызвала врача, заварила липовый чай и уселась рядом с Верой на диване, не отходя от неё ни на шаг.

— Кир, я могу посидеть с ней, — предложил я. — Тебе надо отдохнуть.

— Я не устала, — отрезала она.

— Ты с четырёх утра на ногах. Давай я побуду с Верой, а ты хотя бы приляжешь на час.

— Я сказала — нет. Я сама.

Я не стал спорить. Просто принёс ей чай, сел рядом и молча ждал. Через полчаса Вера уснула, и Кира наконец позволила себе выдохнуть. Я обнял её за плечи, и она не отстранилась — прижалась ко мне, положила голову на плечо.

— Ты чего так напряглась? — спросил я тихо. — Это просто простуда.

— Знаю. Просто... когда она болеет, я вспоминаю, как это было раньше.

— Что — раньше?

— Когда она родилась, — Кира замолчала, подбирая слова. — Я лежала в роддоме одна. Ты не приехал. Ты даже не позвонил. Я смотрела на неё — такую крошечную, беззащитную — и думала: а что, если что-то случится? Что, если она заболеет? У меня никого нет. Только я.

Меня будто ударили под дых. Я знал, что виноват. Знал, что бросил её в самый важный момент. Но слышать это от неё — спокойно, без упрёка, просто как факт — было в сто раз больнее.

— Кира, я...

— Не надо, — она подняла руку. — Я не обвиняю тебя. Я просто объясняю. Я привыкла, что в трудные моменты я одна. И мне трудно перестроиться. Трудно поверить, что теперь есть ты.

Я взял её лицо в ладони и заставил посмотреть мне в глаза.

— Я здесь. Я никуда не уйду. В этот раз всё будет иначе.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я увидел в её глазах слёзы. Она кивнула, но ничего не сказала.

Всю ночь я дежурил у Вериной кровати. Кира заснула на диване в гостиной, и я не стал её будить. Я сидел в темноте, слушал дыхание дочери и думал о том, что сказала Кира. Я не приехал в роддом. Я не позвонил. Я даже не знал, какого цвета были глаза у моей дочери, пока она не открыла их мне три года спустя на годовщине Лены и Кости.

Я был чудовищем.

И теперь я должен был доказать, что больше не чудовище.

Утром Вере стало легче. Температура спала, горло прошло, и она уже требовала мультики и мороженое. Кира проснулась отдохнувшей, увидела нас на кухне — я жарил блинчики, Вера сидела на стуле и дирижировала ложкой — и улыбнулась. Впервые за вчерашний день — по-настоящему.

— Ты справился, — сказала она.

— Конечно. Я же отец.

Она подошла, обняла меня и поцеловала в плечо. А потом сказала то, что я ждал услышать уже несколько недель:

— Я тебе доверяю. Кажется, по-настоящему. В первый раз за всё время.

Я прижал её к себе и молчал, потому что боялся, что голос сорвётся. Я ждал этих слов три года. Три чёртовых года. И вот они прозвучали — просто, буднично, на кухне, в запахе блинчиков и детских мультиков.

— Я не подведу, — сказал я хрипло. — Клянусь.

И я знал, что сдержу клятву. Чего бы это ни стоило.