АЛЕКС

Я снова потерял её.

Эта мысль билась в голове с такой силой, что хотелось выть. Спустя семь лет, после бесконечных бессонных ночей, после всех попыток забыть и тысяч раз, когда я убеждал себя, что она счастлива и мне нужно просто жить дальше, судьба снова заставила меня пережить ту же боль.

Я снова потерял её.

— Алекс... — сквозь шум в ушах донёсся голос Арины. — Алекс, открой дверь... пожалуйста...

Я не отвечал. Не мог.

Казалось, если сейчас открою рот, наружу вырвется не голос, а крик. Крик человека, который только что увидел собственную жизнь и понял, что она ему больше не принадлежит.

Грудь разрывало от боли. Так больно мне не было даже после аварии. Не было, когда врачи сказали, что наших детей больше нет. Не было, когда я оставил Милу. Потому что тогда у меня оставалась надежда.

Сегодня её не осталось.

Я открыл дверь.

Арина стояла на пороге — заплаканная, растерянная и несчастная. И чувство вины тут же полоснуло по сердцу.

Она не заслужила всего этого. Не заслужила жить рядом с мужчиной, который так и не смог её полюбить.

— Арина... Потом поговорим.

Слова царапали горло.

— Алекс... Неужели это конец?

Я устало провёл рукой по лицу.

— Конец чему?

Она горько усмехнулась.

— Нам.

Между нами повисла тишина — тяжёлая, удушающая, наполненная невысказанной болью.

— Ты так и не смог полюбить меня, — прошептала она. — А я так и не смогла заменить её.

Я зажмурился, потому что это была правда. Жестокая, уродливая, причиняющая боль нам обоим, но всё же правда.

Сердце невозможно обмануть.

Я пытался. Господи, как же я пытался.

После аварии. После комы Арины. После её потери памяти. После исчезновения Милы.

Я пытался стать хорошим мужем. Хорошим человеком.

Но каждый раз, закрывая глаза, видел только одну женщину.

Милу.

Всегда Милу.

Телефонный звонок разрезал тишину.

Больница.

Я ответил автоматически, всё ещё находясь во власти собственных мыслей. Но уже через несколько секунд мир снова перевернулся.

Беременность.

Арина беременна.

Я смотрел на неё и не понимал, что должен чувствовать. Радоваться? Плакать? Злиться? Обнять её или, наоборот, кричать от бессилия?

— Почему ты молчала?

Мой голос сорвался.

— Почему, Арина?

Она заплакала. По-настоящему. Так плачут люди, которые слишком долго держали всё внутри и больше не могут нести этот груз в одиночку.

— Потому что боялась...

— Меня?

— Нет...

Она опустила взгляд и дрожащими губами прошептала:

— Потому что я очень хочу его родить...

Она рыдала, а моё сердце болезненно сжималось от осознания того, через что ей пришлось пройти в одиночку. Осторожно притянув её к себе, я обнял её за плечи и начал медленно гладить по спине, стараясь хоть немного успокоить. Постепенно её дыхание стало ровнее.

— Ты обязательно родишь его, — тихо сказал я. — Чего бы это ни стоило.

Она покачала головой.

— Боялась потерять ещё одного ребёнка.

Эти слова ударили сильнее любого удара.

Потому что я тоже боялся.

Каждый день.

Каждую ночь.

Десять лет.

Десять чёртовых лет я просыпался от одного и того же кошмара. Мне снова и снова снилась разбитая машина, кровь на асфальте, крик Арины, вой сирен скорой помощи и страшная тишина врачей. Та самая тишина, которая порой говорит больше любых слов.

Мы потеряли детей ещё до того, как успели взять их на руки, услышать их смех и узнать, какими бы они выросли.

Мы потеряли их ещё до того, как стали мамой и папой.

А потом я потерял и Арину.

Она выжила, но память забрала у неё всё: нашу жизнь, наше прошлое и воспоминания о детях.

И каждый день я жил за двоих.

Помнил за двоих.

Страдал за двоих.

Ненавидел себя за двоих.

А потом появилась Мила.

Моя погибель.

Моё спасение.

Моя любовь.

Я увидел её на третьем курсе и пропал.

Нет.

Даже не так.

Впервые за долгие годы я почувствовал себя живым.

Она вошла в аудиторию с охапкой книг и растрёпанными волосами, села у окна, улыбнулась подруге, и в тот момент весь мой мир вдруг сузился до одной-единственной девушки.

Я запрещал себе смотреть на неё.

Запрещал думать о ней.

Запрещал чувствовать.

Но каждый раз проигрывал эту борьбу.

Два года.

Два долгих года я любил её молча, скрывая свои чувства за маской преподавателя и убеждая себя, что поступаю правильно.

Я любил её так, как любят только один раз в жизни.

До боли.

До одержимости.

До дрожи в руках.

Я знал, когда у неё плохое настроение, замечал, когда она болеет или не высыпается, видел моменты, когда она делает вид, что всё хорошо, хотя на самом деле внутри неё бушует буря.

Я замечал всё.

Даже то, чего не замечала она сама.

Иногда мне казалось, что я схожу с ума, потому что преподаватель не должен любить студентку.

Не имеет права.

Но каждое её появление превращало мои принципы в пепел, а здравый смысл — в бесполезный набор правил, которые я больше не мог соблюдать.

Поэтому я ждал.

Ждал два долгих года.

Ждал, пока она окончит университет.

Ждал, пока перестанет быть моей студенткой.

Ждал момента, когда наконец смогу сказать ей то, что медленно убивало меня изнутри.

И когда этот день настал...

Я был счастлив.

По-настоящему счастлив.

Впервые после аварии.

Впервые после смерти детей.

Впервые после всех испытаний, которые выпали на мою долю.

Она любила меня.

Боже...

Она действительно меня любила.

И рядом с ней я впервые за долгое время позволил себе мечтать.

О доме, наполненном смехом.

О семье.

О совместном будущем.