7 — 13 апреля 1980 года

Семён

Таксист вернулся минут через двадцать, насвистывая что-то. Сенька, вглядывающийся в уличную темноту в том направлении, куда тот ушёл, не сразу его заметил: он появился совсем с другой стороны.

— Представляешь, трубки со всех автоматов потырили, — сказал таксист, почти оправдываясь. — Один нашёл, так там тётя Хая какая-то застряла, новости подруге рассказывала чуть ли не с сорок девятого года. Ну ничего, брат Сеня, как пелось в старой песне, значит, вам туда дорога. — он картинно откинул свисшую на глаза прядь волос. — В три ночи вон на том перекрёстке жди, подъедет «запор» красный, номер тридцать один ноль восемь, за рулём Юра. Пароль «Я от Гены», отзыв — «Залезай, поехали». Запомнишь?

— Запомню, тридцать первое августа, красный «запор», — ответил Семён. — А Гена, значит, ты?

— А Гена — я, — засмеялся таксист. — Вот и познакомились. Какое ещё тридцать первое августа?

— Так номер такой, запомнить легче. Тридцать первое число восьмого месяца, — объяснил Семён. — Но что такое «запор»?

— «Запорожец»! Ты что, из тайги вышел? Самую народную машину по имени не знать! — удивился Гена. — Послушай, ты есть хочешь? Говори, не стесняйся. А то мне Галька, жена, суп налила, а я пшенный не ем. Я уже ей тыщу раз говорил, чтобы не наливала. Я этой куриной жратвы в армии на три жизни набрался. Нравится тебе, приготовь и хлебай на здоровье, а мне-то на хрена давать на работу? Ты как, будешь пшенный суп? Тёплый еще, порубай.

— Я, Гена, после армейки и сам ни пшено, ни перловку особо не ем, но суп буду, — улыбнувшись, сказал Сенька, — если ничего другого не предложите.

— Пирожки ещё, с творогом, — засмеялся Гена. — Один дам, больше не надейся, мне просто до утра работать ещё, а у меня среди ночи дикий жор нападает. Эх, придумали бы какие-нибудь кафе круглосуточные или магазины, чтобы жратву купить можно было, — мечтательно произнёс он. — Вот тогда и работать можно.

Сенька хотел было сказать, что наличие круглосуточные забегаловок работу легче не сделает, разве что немного удобнее, но решил промолчать, и так уже палился со своими знаниями из будущего сколько раз. Не всегда же это будут списывать на чудаковатость странного москвича. Вместо рассказа о плюсах и минусах ночного фастфуда, он молча съел тёплый ещё суп из поллитровой банки, показавшийся удивительно вкусным и заел его здоровенным пирожком, тоже ещё теплым.

— Спасибо, Гена, за угощение, — отдуваясь, сказал он. — Еле осилил. Очень вкусно. Повезло тебе с женой, с голоду не умрёшь.

— С голоду я с ней не умру, — сказал таксист, — а от выгрызания головного мозга — запросто. Это у неё получается даже лучше, чем жрать готовить. О, Сеня, поезд приехал, работать пора. Давай из машины, сейчас пассажир пойдёт. Пока, счастливо, береги карманы!

***

Красный «Запорожец» шумно затормозил на условленном перекрестке в пять минут четвёртого. Сенька уже минут двадцать бегал по тротуару, чтобы не задубеть: стоя на месте, он замерзал почти сразу, не помогал даже ватник.

— Ты, что ли, Семён? — спросил водитель, приоткрыв дверь. Казалось, он занимает собой всё нутро малолитражки, такой он был огромный.

— Я, — ответил Сенька, — от Гены.

— Ну залезай, если от Гены, — засмеялся водитель. — А я — Юра. — Как только дверь захлопнулась, «Запорожец», фыркнув, тронулся с места, рыча как трактор.

В тепле кабины Сеня быстро согрелся и расстегнул ватник.

— Сейчас до автоколонны доедем, пересядем в «КаМАЗ», там согреешься, — крикнул водитель сквозь рык мотора. — Тут недалеко.

Ехали и вправду недолго, проплутав немного по лабиринта узеньких улиц, машина остановилась перед решетчатыми воротами и водитель коротко просигналил..

— Что шумишь, Жук, слышу, — откуда-то сбоку вынырнул сторож и начал двигать в сторону ворота. — Помоги, Юрец, что сидишь? Видишь, двигатель опять сгорел, руками эту дуру таскать приходится.

— Я помогу, — остановил Сенька водителя, начавшего открывать дверцу.

— Ага, давай, — кивнул водитель, — и жди меня здесь, я скоро, только этого зверя поставлю в гараж и «КаМАЗ» выгоню. Минут десять, не больше.

Сторож, открыв проезд, сразу потерял интерес к происходящему и скрылся в будочке, стоявшей рядом. Прошло, наверное, чуть больше обещанных десяти минут, когда тихо урча, подъехал синий «КаМАЗ» с длинным фургоном и остановился за воротами.

—Залезай, он сам закроет, не рассыпется, — крикнул Юра, открыв дверцу, и продолжил, когда Семён забрался в кабину: — Сейчас натопим здесь, жарко будет. Бросай вещи на полку, там нет ничего такого. Хочешь, ложись, подремай. Я-то днем выспался, в дорогу все же, отдохнул, а ты ложись.

— Как же ты один, без напарника, да ещё со спиной? — спросил Сенька.

— Со спиной как раз напарник мой, лежит дома, ухи просит. А я так ничего вроде, — объяснил Юра.

— А Гена сказал, что ты со спиной, — удивился Семён.

— Гена как всегда, все напутал, — засмеялся Юра. — Постоянно так. Как его с работы ещё не выгнали, сам не знаю. То не на ту улицу привезет, то багаж выгрузить забудет, так и уедет с чужими чемоданами. Как домой каждый раз попадает, удивляюсь.

Юра разговаривал с настолько глубоким белорусским акцентом, что это могло показаться издевательством. Где только можно было, он дзэкал, хэкал и, будто этого не хватало, щедро цикал в конце слов.

— А ты из Белоруссии? — решил уточнить Сенька. — Очень уж акцент для здешних мест непривычный.

— Лет десять как переехали, маме климат тут подходит, а разговариваю, будто только из Минска, — засмеялся Юра. — Но мне не мешает, а на работе привыкли, уже не смеются. Только не из Белоруссии, а из Беларуси, — поправил он.

— А какая разница? — спросил Семён, который, как и девяносто девять процентов населения, языковые войны по поводу названия Юриной родины и все эти в\на Украину, не понимал.

— Разница огромная, — сказал Юра, выворачивая на прямую дорогу, о чем сообщал дорожный указатель «Харьков 675 км». — Это все равно, если бы ты сейчас жил под немцами и называл свою страну Русланд, а не Россия. Понимаешь?

— Ну ты загнул, Юра, — возмутился Семён. — Где Россия, а где немцы?

— Так я просто о том, что и те, и другие — завоеватели. Просто Россия Беларусь давно завоевала, все забыли уже. А у нас было огромное государство, Литва, великое герцогство, не хрен собачий. Мы Россию побеждали в войне!

— Это когда последний раз было? — спросил Сенька. — Лет пятьсот назад? Ты ещё про монгол вспомни. — на прошлой работе ему приходилось по несколько раз в день побегать мимо посольства Беларуси, так что волей неволей он стал сильно подкованным в дискуссиях на эту тему

— Да хоть и пятьсот. Ты не подумай чего, Сеня, — сказал примирительно водитель, — я ни против России в целом, ни против тебя лично, ничего не имею. Просто считаю, что моя родина должна быть самостоятельной, а не поддакивать старшему брату.

— А ты не боишься, что за такие разговоры тебя КГБ заметет? — спросил Сенька. Рассказы о всесильной организации, державшей в кулаке весь Советский Союз, он слышал неоднократно Что в них правда, а что вымысел, Семён не знал.

— Так я же не всем рассказываю, — объяснил Юра. — И люди мне попадаются хорошие.

К счастью, Юра больше разговоров о счастье белорусов не заводил. Сенька ещё успел подумать, что для настоящего националиста Юра слишком слаб и даже не стал заводить традиционный трёп о родине от Португалии до Сахалина. Скорее всего, помогло то, что Семёна просто срубило и он начал посапывать, упираясь головой в боковое стекло.

По совету водителя Сенька залез на спальное место, где и проспал почти до полудня. Шум двигателя почти не мешал, так что расслабившийся Семён успел даже увидеть сон, в котором Надя ругала его за то, что он куда-то пропал. Она стояла на постаменте, вместо памятника Цветаевой, и жаловалась, что ей холодно и голодно. А Семён, как это обычно водится во сне, стоял у нее за спиной и не мог ничего сказать.

Проснувшись, он просто лежал в полудреме, размышляя о том, что делать дальше. Окно переноса — один раз в две недели. Последнее случилось позавчера, с четырёх до пяти вечера. Плюс минус пять минут. Часы, здоровенное табло, с полметра высотой, светились на стене в той самой комнате. Трудно было не заметить. Без Нади назад не попасть. Сюда никто не перейдёт, пока они с Надей здесь. Но зато можно получить посылку, до трех с копейками килограммов, если точнее, семь фунтов. Почему машина считала только буржуинские меры веса, а не пролетарские, оставалось загадкой. И в посылке только неорганика, дохли даже вирусы с бактериями. И электронику получалось нести только на себе. Так себе канал связи, потому что оператор на той стороне видит только тех, кто переносится, а будь с ними хоть ещё сто человек местных — их не видно. Ладно, главное — добраться до места. А там будет видно. Там будем разбираться.

Мысли о счастливом (или не очень) будущем пресек Юра:

— Хорош дрыхнуть! — толкнул он Сеньку. — Надо бы остановиться и поесть. Уже три сотни отмахали, пора и отдохнуть немного.

— А где это мы? — спросил Семён, слезая на сиденье.

— Александрия, Кировоградской области, — объявил Юра. — Ничем не примечательный городок. Дороги такие же плохие, как и везде. Но зато здесь есть отличная столовка, прямо на обочине. Когда долго ездишь, такие вещи начинаешь ценить. Следующая, в которой гарантированно не отравишься, только под Харьковом, как раз успеем проголодаться.

Головой Сенька понимал, что он вряд ли кому-то нужен, и сомнительно, что его ищут изо всех сил, но руки предательски начали дрожать, когда он выбрался из машины. Успокоиться получилось не сразу, это заметил и Юра.

— Тебя что, укачало? Что-то ты, брат, бледный какой-то, — подхватил он Сеньку под руку.

— Нет, с этим всё нормально, — сказал Семён, глядя на обеспокоенного чужим здоровьем попутчика Просто... понимаешь... я тут из больницы сбежал... вот и переживаю...

— Да что ты мнешься, что за больница? — никак не мог понять Юра. — Ладно, не ссы, прорвёмся. Не из тюрьмы же сбежал, а с остальным разберёмся.

Глядя на Юру, здоровенного блондина за два метра ростом и с кулаками размером с Сенькину голову, он вдруг успокоился. С таким и вправду прорвешься сквозь любые преграды.

— Не парься, Юра, всё нормально, — попытался он хлопнуть водителя по плечу. — Потом расскажу всё.

Обед из рассольника по-ленинградски, двух шницелей с макаронами и двух стаканов компота (Юра взял то же самое, только в два раза больше) обошёлся в пятьдесят две копейки. На двоих — рубль пятьдесят шесть.

***

— Ну рассказывай, что там у тебя за история приключилась, — нарушил молчание Юра, когда Александрия осталась далеко позади и мимо уже замелькала какая-то мелочевка имени Владимира Ульянова и какого-то там съезда КПСС.

— Понимаешь, Юра, я из психушки сбежал..., — начал рассказывать Сенька. — Да ты не переживай, я туда случайно попал, — поторопился он успокоить водителя, заметив быстрый взгляд в свою сторону. — У меня документов не было. Вот меня милиция и забрала. А так как я немного странно себя вёл, вот они меня в психбольницу и определили. А там начали личность устанавливать... вот я и понял, что эта история надолго затянется. Короче, пришлось мне оттуда быстренько убегать.

— А как же ты попал в эту Александрию? — спросил Юра. Это же от Москвы совсем не близко.

— Юра, ты прости, но я не могу тебе это рассказать, — задумавшись ненадолго, сказал Сенька. — Просто... про такое лучше не знать. Ты не спрашивай, и я тебе не буду врать.

— Да фигня, браток, не переживай, — улыбнулся водитель. — Нельзя, так нельзя. Давай лучше музыку послушаем. Там, на лежанке, в сумке, магнитофон достань.

Магнитофон назывался просто и незателиво: «Весна». Рядом с названием стояли и цифры — двести два.

— Зверь, а не машина, — с гордостью сказал Юра. — Две сотни отдал, но ни грамма не жалею. В поездке самое оно. Гремит, конечно, так в машине всё время что-то гремит, не до тонкостей. Вон ту, черную кассету поставь, мне ребята сборничек записали, песни все одна в одну.

Сенька потыкался с кассетой, сначала попытавшись вставить её неправильно, но потом разобрался и нажал кнопку с треугольником. После разговоров Юры об исключительной миссии белорусского народа, Сенька ожидал услышать каких-нибудь «Песняров», но из динамика понесся вполне бодрый рок на английском.

— Я думал, ты белорусскую эстраду слушать будешь, про Яся, — честно признался он Юре. — А оказалось, ошибался.

— Я этих шаромыжников на дух не перевариваю, — объяснил водитель. — Они такие же белорусы, как я — балерина. Лучше хорошие песни послушать. Во, слушай сейчас вещь сильная будет. Только не знаю, кто поёт.

— А я знаю эту песню, — сказал Сенька, едва зазвучали первые аккорды. — Это же Брюс Спрингстин, «Born to run». Только она старая уже, семьдесят лохматого года. Я её и помню только потому, что она про меня вроде.

— Ну ты загнул, — протянул Юра. — Какая ж она древняя, сейчас восьмидесятый всего. А почему про тебя?

— Так я бегать люблю, — объяснил Сенька, — а песня называется «Рождён, чтобы бежать».

— Спортом занимаешься, что ли? — спросил Юра. — На длинные дистанции бегаешь?

— Да ну его, этот спорт, — ответил Семён. — Скучно там. Я люблю просто бегать, не на время и не кто первый. Сам по себе.

— И много пробежать можешь? — спросил водитель. — Марафон пробежишь?

— Дался вам этот марафон, — возмутился Сенька. — Бегал я его, ничего интересного.

— Интересно, ты что, — удивлённо протянул Юра. — Никогда не видел людей, которые марафон бегали. А это что за песня, не знаешь?

— Эту не знаю, — ответил Сенька. — Никогда не слышал.

***

Заночевали они уже в Белгородской области, сразу за поворотом на Старый Оскол. Юра просто съехал на обочину и объявил, что трамвай дальше не едет.

— А стоянку искать не надо? — спросил Сенька. — С машиной ничего не случится?

— А что с ней случится? — удивился Юра. — Это же дорога Советского Союза. Да если бы я в открытом кузове золото перевозил, ни хрена не случилось бы. Ночуем, где хочется. А стоянки я не люблю: шум, гам, плечевые пристают. А тут глянь, красота какая: небо, звезды, и тишина. Всё, спать, а утром как солнце встанет, тронемся. Один перегон останется.

***

До Липецка оставалось совсем немного, меньше сотни километров. Сейчас «КаМАЗ» пылил по какой-то бетонке, обьезжая ремонт на дороге. Юра уверенно выбрал этот посёлок, едва увидев знак.

— Ты, наверное, часто ездишь сюда? — спросил Сенька.

— Первый раз еду вообще-то. Никогда здесь не был, — ответил Юра.

— А откуда же ты дорогу так хорошо знаешь? — удивился Семён. — Ни карты у тебя нет, ничего, а едешь, даже не задумываешься, куда повернуть.

— Карта есть, в бардачке лежит, да толку с неё. А дорогу мне ребята рассказали: где заправка, где объезд. Вот и еду.

— И этот человек удивляется тому, что я бегал какой-то марафон!

— А что тут такого? У нас почти все так ездят, — удивился Юра. — Некоторые, правда, в блокнотик записывают, как прапорщик в анекдоте. А у меня голова ещё работает, мне записывать... Да что ж ты творишь! — вдруг закричал он. — Куда ты едешь, баран?

Зелёный «Москвич», едущий впереди, внезапно затормозил, чуть не попав под колеса «КаМАЗа», потом резко ускорился и завилял по бетонке. Ещё через несколько мгновений машина рванула на обочину и, клюнув капотом, покатилась в овраг.

Юра начал резко тормозить и Сенька как в замедленной сьемке смотрел на сползающий в овраг «Москвич», который в самом конце своего незапланированного спуска перевернулся на бок. Одновременно с этим он будто со стороны наблюдал, как их «КаМАЗ», со скрипом останавливаясь, меняет направление движения и Сенька уже смотрит на дорогу через боковое стекло.

Наконец, «КаМАЗ» остановился и Юра первым выскочил на дорогу, схватив аптечку.

— Чуть не сложились, — плюнул он под колесо. — Ладно, выеду потом. Давай, надо этих, из «Москвича» вытаскивать, там, наверное, водиле плохо стало. Быстрее, Сеня, не тормози! — и он побежал к лежащей на боку машине.

Когда Семён добежал до места аварии, Юра уже залез на машину сверху и пытался открыть дверцу.

— Трое, — бросил он Сеньку. — Двое впереди, одна сзади. Во, пошла! — он дёрнул ещё раз заднюю дверцу и она со скрипом открылась. — Женщина, руку подать можете? — он встал на колени, упираясь левой рукой о крышу «Москвича», наклонился и легко, как пушинку, выдернул взвывшую от боли женщину лет сорока, чья левая рука, свободно висевшая вдоль туловища, оказалась неестественно изогнутой чуть выше локтя.

— Рука-а-а-а! — закричала женщина. — Боли-и-и-и-ит!

— Сеня, лови, — не обращая внимания на стоны и вопли, сказал Юра и начал опускать её вниз.

Женщина оказалась неожиданно лёгкой и Сенька без особых усилий отнёс её метров на десять в сторону, где аккуратно уложил на землю. Она ещё раз вскрикнула и, прижимая поврежденную руку, прошептала:

— Лену вытащите, прошу, Леночку...

Юра, который до сих пор возился с передней дверцей, крикнул:

— Сбегай к машине, у меня под сиденьем монтировка лежит. Заела дверь, никак не открою.

Сенька принёс монтировку, споткнувшись по дороге о какую-то невидимую кочку, и Юра, кряхтя и матерясь сквозь зубы, открыл, наконец-то, переднюю дверцу.

— Без сознания девка, — сказал он. — Готовься, сейчас я её..., — он залез в кабину чуть не целиком, провозился там, как показалось Сеньке, бесконечно долго, продолжая бессвязно ругаться, и крикнул: — Сеня, давай сюда, я тебе подам её!

Вскарабкаться наверх оказалось делом непростым, к тому же правая нога почему-то норовила соскользнуть, но в конце концов Сенька смог устойчиво утвердиться и сказал:

— Готов.

Из кабины сначала показалась голова, залитая кровью слева так, что волосы на этой стороне слиплись в один багровый комок, а лицо было покрыто ею полностью. Семён схватил женщину под мышки и потащил наверх, как-то сразу прекратив попытки не испачкаться кровью. Теперь в его голове укоренилась мысль, как бы не уронить эту безвестную женщину назад. Тут Юра снизу подбросил дров в костер:

— Давай, тащи, хорошо идёт. Только ты аккуратнее, она беременная.

И без того крепкие объятия стали ещё сильнее и Сенька, наконец, вытащил женщину и усадил на кузов. Из кабины запыхтел Юра и вылез через заднюю дверцу.

— Всё, Сеня, прыгай вниз, принимай, — тяжело дыша, сказал он.

— А водитель? — спросил Сенька.

— Кончился водила, — буркнул Юра. — Его уже не я доставать буду. — Всё, хорош трындеть, лови девчонку.

Дальше всё было просто: Семён поймал беременную, постоял с ней несколько секунд в обнимку,, но тут её подхватил с другой стороны спрыгнувший вниз Юра и они оттащили девушку туда, где баюкала свою руку первая спасенная.

— Ну что, брат Сеня, — отдышавшись, сказал Юра, — тут тебе банковать. Ты же любитель бега, так что смотри и выбирай. Прямо километров десять посёлок какой-то, назад, наверное, чуть больше. Беги куда хочешь, вызывай скорую и милицию. Быстрее получится, чем мне «КаМАЗ» на дорогу в одиночку выволакивать, видишь, как встал, чуть не поперёк дороги. А я здесь постараюсь им помочь. Рожу только протри немного, страшноват ты сейчас.

Сенька вытер лицо подолом худи, оставив отпечаток лица, как в каком-то фильме, названия которого он не помнил, выбрался на дорогу и побежал.

Старенькая бетонка, вся в выбоинах и ямках, для бега оказалась не совсем удобной и он выбрал обочину. Земля кое-где не просохла до конца и Сенька несколько раз поскользнулся, однажды даже попытавшись, как говорила мама, поднять рубль.

До посёлка, на название которого он даже не обратил внимание, Семён добежал минут за сорок. Встреченный на окраине мужик испуганно показал в сторону, где стояло здание почты, метров пятьсот, не больше.

Когда Сенька вломился в здание почты, там копошилась у стеллаж какая-то женщина, которая, не оборачиваясь, сказала:

— Закрываюсь, завтра приходите. Целый день где-то хо...

— Телефон, — выдохнул Сенька. — Там авария... километров десять.

***

Из Липецка Сенька отправился на север только через два дня. Всё время Юра таскал его за собой — и на разгрузку, и на погрузку, и в столовку поесть, и даже в кино, где они смотрели странный фильм «Сталкер», совсем не похожий на игру, а наоборот — нудный и невыносимый. Сенька даже хотел уйти, но тут главный герой, мужик с сумасшедшими глазами и грязной тряпкой на шее, прочитал стихотворение про конец лета. От стихов Сенька почему-то вспомнил маму, на глаза навернулись слезы и он досидел до конца. Юра, впрочем, охарактеризовал фильм простым выражением «банда дебилов».

Вещи им отстирала какая-то женщина, с которой договорился, естественно, тоже Юра. Остались небольшие пятна на худи, но выглядели они вполне пристойно, если особо не всматривался, то и не видно.

Утром двенадцатого, Сенька проснулся в доме колхозника, в котором они ночевали с тех пор, как приехали. Больше всего заведение напоминало ему дешёвый хостел для таджиков: комната на восемь человек, продавленные кровати, холодная вода в умывальнике в конце коридора и сортир во дворе. Юры не было и он решил ещё немного поваляться в постели, пока желание посетить деревянную будку ещё не стало сильнее отвращения от необходимости туда идти. Он уже начал подремывать, когда услышал в коридоре голос Юры, который кем-то здоровался.

— Солнце встало из-за ели, срать пора, а мы не ели, — поприветствовал он Сеньку образцом старинной армейской мудрости. — Хватит массу давить, глянь, какую я тебе куртку у ребят отвоевал. Почти новая. Мне уезжать сегодня, так что, считай, прощальный подарок.

Семён встал, натянул джинсы и взял в руки куртку. Коричневая, болоньевая, в таких тут половина населения ходит. Глядя, как Сенька ищет на куртке молнию и с удивлением рассматривает карманы, Юра вдруг спросил:

— Сеня, ты кто вообще? То, что ты не советский человек, это и ежу понятно. Ты точно вырос не здесь, а говоришь по нашему вроде. Может, ты инопланетянин какой-то, как в фильме про отель «Альпинист»?

Семён растерялся. Он и раньше подозревал, что не совсем похож на местных, но чтобы это так бросалось в глаза?

— Нет, Юра, ни фига я не инопланетчик. Но рассказать правду не могу. Просто поверь, я ни тебе, ни кому-то ещё не враг. Просто... я попал в такую ситуацию. Что довёз — спасибо. Осталось только понять, как там до девятнадцатого продержаться.

— Говно вопрос, — сказал Юра. — Вот тебе двадцать рублей, — он вытащил из кармана красную десятку и две синие пятерки, скорее всего, заранее туда положенных и положил на кровать. — И вот ещё что. Держи адрес, — он вытащил из того же кармана половинку тетрадного листа, сложенную пополам и положил её рядом с деньгами, — там спросишь Саню Григорьева. Скажешь, что от Юры Жука. Он тебе организует что-нибудь. Теперь всё. Давай, Сеня, я прощаться не люблю. Рад, что познакомился с тобой. Может, и увидимся когда.

Они пожали руки, Юра стукнул его слегка по плечу, после чего Сенька немного покачнулся, повернулся уходить и, уже стоя в дверном проёме, спросил:

— А как того певца звали? А то я записать забыл.

— Брюс Спрингстин, — ответил Сенька.

— А, вот ещё, — вспомнил Юра, — я ж сегодня в больницу заходил. Девчата привет передают. Говорят, дней через десять выпишут. Адресочек вот передали. Просили заходить запросто.

Сенька взял бумажку с адресом и посмотрел вслед уходящем Юре. Тот даже не обернулся. Развернул листик и присвистнул: спасенные жили в Хлебном переулке, в самом центре.

***

До Москвы он доехал почти без приключений. Один раз только, перед Ступино, перебежал из вагона электрички назад, когда увидел вдалеке контролёра в сопровождении милиционера.

В десять утра с небольшой копейкой тринадцатого апреля одна тысяча девятьсот восьмидесятого года Семён Андреевич Шумов ступил на перрон Казанского вокзала. Его абсолютно никто не встречал. Даже оркестр, и тот не играл.