6 - 25 апреля 1980 года

Надежда

В милиции у Нади только спросили фамилию с именем, да дату рождения. Год она уже вычислила, а дату для удобства оставила прежнюю, так что теперь она была Надей Новиковой, четвертого августа пятьдесят пятого года. Когда симпатичный, разве что немного излишне конопатый, милицейский лейтенант отправил ее в обезьянник, она с ужасом подумала, что так и не придумала себе прописку. А затурканный дежурный не спросил, только заставил вытрясти всё из карманов. Хотя что там было вытрясать? Ключ от квартиры и три пятачка. Носовой платок, выданный Груней, милостиво оставили.

Ругая себя за то, что расслабилась у Груни и читала книжки вместо того, чтобы придумывать легенду, Надя села на краюшке лавки, основное пространство которой заняла храпящая на все лады бомжиха. На другой лавке лежали две девчонки, скорее всего, проститутки, там свободного места не осталось. Запах в обезьяннике был такой же, как и сорок лет вперед: смесь перегара, застарелого пота, немытого тела и отчаяния пополам с безразличием.

После того, как дверь с грохотом закрылась, одна из проституток открыла глаза и посмотрела на Надю.

— Привет, подруга, закурить есть? — спросила она, садясь на жесткую лавку с кряхтением. — Откуда хоть тебя в такой одежке приняли? Я — Люся, а ты кто?

— Надя. Привет, не курю, обломчик вышел, — ответила Надя, глядя Люсе в глаза. — А одежка моя тебе чем не угодила? Тепло, не дует, что еще надо? Сама-то тоже не у Кардена одевалась.

— Да ладно, не кипятись, я ж не со зла, — примирительно сказала проститутка, пересаживаясь поближе к Наде. — Слышь, Зинка, подвинься, — толкнула она бомжиху. — Храпишь громко, спать мешаешь.

Пахнув на собеседниц мощной волной неповторимого амбре и бормоча что-то, храпунья уселась в углу, тут же заведя рулады в новой тональности.

— Кормить хоть будут? — спросила Надя, сняв телогрейку и разложив ее на лавке.

— Не, здесь не кормят, — ответила Люся и сплюнула на пол. — В приемник когда отвезут, там покормят. А у этих, — кивнула она на комнату дежурного, — и воды хрен допросишься. В сортир, и то через раз водят. Слушай, а ничего так прикид у тебя, — посмотрев на джинсы и худи, протянула проститутка, пощупав рукав. — Джинсики такие симпатичные, в обтяжечку, свитерочек пристойный. Где брала?

— Где брала, там нету, — оборвала мечты собеседницы Надя. — Привезли, моряки дальнего плавания.

После этого последовал монолог Люси, которая рассказала о трудной и опасной доле простой советской девушки, вынужденной с риском для жизни искать хорошую одежду и обувь. Не менее жестоким оказался промысел по добыче косметики и прочих жизненно необходимых вещей. Надя терпеливо слушала собеседницу и время от времени кивала соглашаясь. Оказалось, что Люсе нужна слушательница, а не собеседница. Минут через двадцать непрерывного щебета она считала, что Надя — ее лучшая подруга из всех возможных. Узнав, что ни денег, ни документов у нее нет, Люся задумалась на минутку и сказала:

— Значит так, скажешь, что родилась в селе Абаканское, Краснотуранского района, Красноярского края. — радуясь собственной сообразительности, она затараторила, объясняя: — Там затопило всё на фиг, когда водохранилище заливали, народу миллион человек переселяли, никто толком не знает, что к чему, до сих пор некоторые не могут документы найти. Запомнила? Повтори.

Надя с третьего раза повторила зубодробительный адрес и спросила:

— Может, ты и учебу подскажешь?

— Ты, подруга, точно не в розыске? — спросила Люся и махнула рукой. — Ладно, не моё дело. С учебой еще проще. Ты же детдомовская?

— А ты как догадалась? — удивленно спросила Надя.

— Я наших за километр вижу, — засмеялась Люся. — Ни разу не ошибалась. Так что смело говори, что из Ивановского детдома номер три. У них лет пять назад пожар случился, весь архив сгорел.

— Хорош трындеть, девки, — раздался голос с лавки. — Дайте же поспать. Только задремаешь, так они опять своё бу-бу-бу. Поимейте совесть.

— В приемнике отоспишься, — бросила Люся. — Не мешай.

— Это кто? — шепотом спросила Надя.

— Валька, работаем вместе, — не снижая громкости, объяснила Люся. — Не обращай внимания, она когда спит, стрелять можно.

— А почему ты так уверена, что нас в приемник отправят? — удивилась Надя осведомленности новой подруги.

— Так со всеми так. Москву к Олимпиаде чистят. Всех подряд гребут. Сейчас в приемник сплавят, там помаринуют дней пять, потом по двести девятой шесть месяцев исправительных работ — и на торфоразработки.

— А документы?

— Да тут половина без документов. Вон, у Зинки, — кивнула она в угол на храпящую бомжиху, — документов никогда не было. Что же ты думаешь, ей паспорт делать будут? Напишут, что личность установлена, и все дела. Потом дадут справку об освобождении — и крутись как знаешь.

— Как это шесть месяцев? — обалдела от новости Надя. — Меня такое не устраивает.

— Не меньжуйся, прорвемся, — хлопнула ее по спине Люся. — Спокойнее надо, нервные клетки не восстанавливаются. Не хрен переживать по поводу того, что изменить нельзя. На месте разберемся.

***

Всё так и случилось. В приемнике они провели пять дней. Кормили там вполне сносно, хоть и однообразно, трижды в день каша, разваренная до клейстера, в которой иногда даже попадались прожилки мяса, рыбный суп, вполне съедобный, если не нюхать, и по куску серого хлеба.

Люсина подруга, Валентина, после того как выспалась, оказалась компанейской и веселой девчонкой, бывшей студенткой филологического, готовой поддержать разговор на любую тему. Надя долго не решалась, боясь показаться глупой, но через день всё же спросила:

— Слушай, Валя, я тут недавно одну книгу читала, только она без названия была. Может, ты знаешь?

— Ну давай, что там у тебя за книга такая, — сказала бывшая будущая специалистка по филологии, аристократически попыхивая у окна «Примой».

— Там одного мужика, Минка, посадили в тюрьму, а его родственник не захотел...

— Фолкнер, «Особняк», — оборвала повествование Валя. — Так себе вопрос, для начинающих. Нудновато, конечно, но хорошо, гад, писал. И перевод на высоте.

— А чем там хоть кончилось? — обрадованно спросила Надя. — А то в моей книге станиц не хватало. Я дочитала до того места, когда Минку дали двести пятьдесят долларов, если он поклянется не приезжать в штат Миссисипи.

— Так ты почти до конца дошла, — сказала Валентина. — Минк деньги взял, а потом начальнику вернул, чтобы клятву не нарушать. Гэвин, придурок, пошел и сказал Флему Сноупсу, что его скоро убьют, но тому было пофиг. Зэк купил в какой-то лавочке ржавый пистолет за последние деньги, пошел к Флему пешком, пробрался в дом и замочил старого урода. Тот даже не сопротивлялся. А Линда показала ему, как из дома выбраться. Похоронила папашку и умотала в неизвестные дали на «Ягуаре». А Гэвин остался в печали, потому как до него дошло, что она тачку заказала еще до смерти Флема, когда у нее и денег еще не было. Конец истории.

— Жалко, — разочарованно сказала Надя. — Я надеялась, что Линда с Гэвином останется.

— Ага, а Фолкнер напишет продолжение, — засмеялась Валя. — Это тебе не Анжелика какая-нибудь*.

***

Суд свершился очень быстро. За два дня перед этим их всех опросили минут по пятнадцать, откатали пальчики и забыли. Приговор, как и предсказывала Люся, был для всех одинаковый: шесть месяцев исправительных работ по статье двести девять уголовного кодекса РСФСР.

Сев в старенький автобус, в котором их возили на суд, Люся запела песню про то, как их «пошлют работать за бесплатно»** и усатый сержант засмеялся:

— Вишь, шалавы, и про вас Высоцкий песню написал.

Этого Высоцкого поминали чуть ли не все встречные. Надя помнила, что про него рассказывали на уроках литературы, но кто те уроки учил? Хотя теперь она удивлялась, как человек, который пел песни, годившиеся, казалось, только для радио «Шансон», мог попасть в учебник по литературе.

***

Тринадцатого апреля их собрали после завтрака, сделали перекличку, и загрузили в еще один разваливающийся автобус. Двадцать одну женщину и одного милиционера. Сделав еще раз перекличку, сержант застегнул портфель с бумагами и скомандовал водителю: «Трогай». Тот хохотнул, что потрогать не получится, через капот не дотянуться, закурил какую-то ужасную папиросу, сразу провонявшую весь салон тошнотворным запахом и завел двигатель.

Попетляв по Москве, автобус выехал на Ярославское шоссе и не спеша затарахтел на север. Часа через два проехали Сергиев Посад, почему-то называвшийся Загорском, а после этого по дороге попадались только какие-то деревни, серые, еще безлистые лески и болотца. Пейзаж был настолько однообразным, что Наде начало казаться, что они ездят по кругу.

Наконец, дернувшись и особо жутко крякнув, автобус резко затормозил возле какого-то барака. От резкой остановки все чуть не повалились со своих мест и начали вперебой костерить водителя. Тот довольно усмехнулся и, пыхнув своей вонючей папиросой, которую, наверное, не выпускал изо рта, сказал:

— Зато проснулись. Конечная, транспорт дальше не идет. Просьба пассажирам покинуть автобус.

— Всё, бабы, вылезай. Вот ваш сто первый километр, — сказал милиционер, в отличие от водителя, энтузиазмом не пылавший.

***

Поселили их в том самом бараке, возле которого и остановились. Все оказалось просто и ужасно. Двухъярусные нары с комковатыми матрасами, набитыми соломой, умывальник в конце коридора, коричневатая вода для питья из колодца, расположенного метрах в двухстах и туалет во дворе. Отопление печное. Вместо тумбочек и шкафов — ржавые гвозди, вбитые в стену. Еда трижды в день, утром и вечером в бараке, днем — на рабочем месте. Топит печку и убирается в бараке дежурная.

Спецодежду им выдали в первый день. Болотные сапоги сорок последнего размера, ватные штаны и телогрейки, предназначенные для двухметровых мужиков и две пары портянок. Так что остаток дня все пытались довести спецовки до того состояния, которое позволит ими пользоваться.

Надя чувствовала себя как в фильме ужасов. Обезьянник и приемник переживались спокойнее, они ничем не отличались от тех, в которых она побывала по молодости и дурости в своем времени, но это… просто напоминало ад. И самым странным было то, что никого не удивлял ни сортир в виде вонючей деревянной будочки, ни вода в ведрах, ни гвозди в стене.

Исправительные работы состояли в корчевке деревьев на торфяном болоте. Надо было двигаться по осушенному торфянику, срубать кривые и хилые деревца ростом с полтора метра, стаскивать древесину в кучи, а на следующий день выдергивать из болота корни.

На работу их вывез в кузове древнего газона бригадир Василий Ипполитович, обладатель выдающегося сизого носа и благоухающий перегаром такой силы, что ближе трех метров к нему можно было подойти, наверное, только в противогазе. Он же и провел показательный мастер-класс минуты за три.

— Понятно? — спросил он, покачнувшись и уронив на землю топор. — Вот и хорошо, что понятно. Вот вам на пять человек четыре топора, всего четыре звена, я скоро вернусь. Топоры не топить, в канавы не падать. Костры не жечь, потому что, дурынды..., — он икнул и задумался, очевидно, потеряв нить повествования. — Про что я? — спросил он, поняв тщетность попыток вспомнить, о чем только что говорил.

— Про костры, — подсказала бомжиха Зинка, которая одна из всех радовалась случившемуся с ними: предыдущее ее существование протекало в намного худших условиях.

— Точно, — сняв фуражку и почесав проплешину на затылке, сказал бригадир. — Костры не жечь, потому что хрен потом потушите. Бычки гасить и только после этого бросать в канаву. Вот и вся пожарная опасность. Вот она старшая, — показал он на Зинку и пошел к машине, перед этим зачем-то отряхнув заношенный донельзя головной убор с треснувшим козырьком, принадлежавший когда-то неизвестного рода войск военному. Определить первоначальный цвет околыша сейчас не смог бы никакой эксперт. Надя, глянув утром на бригадира, поняла, что наконец-то сподобилась увидеть таинственный серо-буро-козявчастый колер, который часто вспоминала нянечка в детском доме.

Все разобрали топоры и полезли на участок. Кроме глубоких, метра полтора глубиной, траншей, на дне которых тускло блестела темно-коричневая жижа, поверхность болота пересекали и мелкие, с полметра, канавы.

Надя посмотрела на орудие труда и помянула бригадира и всех изготовителей этого недоразумения незлым тихим словом. Топор, явно украденный из музея крестьянского быта восемнадцатого века, был туп, выщерблен и почти свободно ходил на топорище, созданном слепым и безруким пэтэушником.

— Надь, а ты умеешь этим рубить? — спросила Люся, растерянно держащая свой топор.

— Перчатки сначала надень, а то руки собьешь, — посоветовала Надя. — Рубить умею, у нас зимой буржуйки ставили какое-то время, когда совсем холодрыга была, вот и научилась. Только топоры нам дали совсем негодящие, таким замучаешься махать. Сейчас этот алкаш приедет, поговорю с ним, чтобы наточили.

Позади них раздался чей-то короткий вопль, после которого послышался всплеск воды. Оказалось, что Зинка, превратно поняв роль старшей, залюбовавшись весенними облаками или чем-то еще, не заметила, как подошла к краю траншеи и бултыхнулась вниз. Сейчас она сидела на дне и рыдала, размазывая по лицу грязные потеки.

После импровизированной постановки сказки «Репка» встал вопрос, что делать с исполнительницей главной роли. Бомжиха промокла чуть не насквозь. Обогреться на скудном весеннем солнышке вряд ли получилось бы, даже если бы оно и светило.

— Давай, Зинка, беги домой, — посоветовала Люся. — Тут недалеко, километра два, пока добежишь, согреешься.

— А в какую сторону хоть бечь-то? — растерянно спросила начавшая дрожать старшая работница и снова зарыдала.

Кто-то из женщин показал ей правильное направление и Зинка потрусила по дороге.

***

Дни потянулись серой и холодной вереницей. Бригадир Ипполитыч оказался довольно неплохим мужиком, особенно, если не страдал от похмелья. Топоры наточил, топорища подстрогал, клинья забил, еду привозил вовремя. Работу особо не спрашивал, остановившись на старой модели «копать отсюда до обеда».

О том, что прошло девятнадцатое, очередной день возможного перехода, Надя вспомнила, уже когда ложилась спать, да и то случайно.

— Какое хоть число сегодня? Первый день хоть немного тепло было, — спросила она Люсю, ворочавшуюся на первом этаже нар.

— Суббота, девятнадцатое. Выходной завтра, — пробормотала подруга по несчастью. — Такое забывать нельзя.

***

Двадцать пятого Надю оставили дежурной. Она стояла и думала, что днем печку можно не топить, на улице третий день стояла если не жара, то вполне теплая весенняя погода. В конце переклички Василь Ипполитыч вдруг сказал: «Алексеева Людмила, тоже останься, с тобой побеседовать хотят. Жди пока, грей организм, а я тебя потом свезу, на обед».

Люся побледнела и испуганно начала озираться по сторонам.

— Ты что разволновалась, успокойся, — дернула ее за рукав Надя. — Ничего не ясно еще.

Выравниватели поверхности болота быстро погрузились в кузов газона, бригадир-водитель-кладовщик-экспедитор Ипполитыч завел двигатель и повез бригаду к месту трудовых подвигов. Люся, проводив их глазами, опустив голову, молча побрела к бараку.

На расспросы подруга отвечать не стала, только мотала головой и материлась сквозь зубы. Надя решила подождать, пока та сама решит рассказать, если решит, и пошла за водой. Возвращаясь, она больше думала о том, чтобы не забрызгаться водой, и потому не сразу заметила, как Люся переоделась в ту одежду, в которой приехала.

— Чего это ты вырядилась? — спросила Надя. — Дай, пройду, а то сейчас оболью.

— Едут, Надька, едут, — прислушавшись, вдруг заплакала Люся. — Это за мной едут. Не хочу, Надюша, ой не хочу!

— Да что ты хоть выть начинаешь? — схватила Надя ее за плечи. — Что случилось?

— Надька, — зашептала Люся, — жопа это. Думала, спрячусь, а оно вон что, нашли сразу. Расскажу ментам — свои порешат, не расскажу — закатают на всю катушку, до старости. Ой, что делать-то? — уткнулась она в плечо Наде.

Из-за угла выкатился серый уазик-буханка и остановился прямо перед конторой. Из кабины сначала вылез участковый, которого Надя видела раз в три дня, когда он приезжал проверять их. Через мгновение пассажирская дверца открылась и оттуда спрыгнул незнакомый капитан милиции, который, встав на землю, первым делом пригладил волосы, аккуратно надел фуражку и степенно зашагал в контору за участковым.

— Надь, ты со мной? — вдруг спросила Люся. — Сейчас сядем и уедем.

— Я машину водить не умею, — сказала Надя, больше для того, чтобы оттянуть момент, когда придется сделать выбор. — И двигатель они заглушили.

— Я эту таратайку не глядя заведу, — уверенно сказала Люся. — Давай, ты же сама говорила...

— Давай, — оборвала ее Надя и вспомнила почему-то, как в аквапарке прыгала с вышки. — Поехали, — и первой шагнула к уазику.

___________________________

* Валя не совсем права. «Особняк» является заключительной частью трилогии, включающую романы «Деревушка» и «Городок», которая, в свою очередь, входит в многотомную сагу о Йокнапатофе, объемом сильно превосходящую серию книг об Анжелике, написанных супругами Голон.

** Неточная цитата из песни Владимира Высоцкого «Все позади — и КПЗ и суд ...».