25 марта — 5 апреля 1980 года

Надежда

Утром Надя позавтракала вместе с Груней — и хозяйке радость, что не одна, и на кухню лишний раз ходить не надо, пока там с утра все собираются на работу. Пили индийский чай из желтой пачки с почему-то синим слоном, на котором сидел смешной дядечка.

— Дефицит, вчера завезли, — с гордостью похвалилась Алексеевна. — Хоть что-то с этой Олимпиады. И сервелат финский, и масло новозеландское, и чай вот. Разбирают, конечно, но уже без драки. Ты кофе будешь? Я-то не пью, горчит он мне очень, а привезли — взяла. Бразильский, «Сасио», что ли. Шесть рублей. Дорогой, зараза. — она полезла в сумку и вытащила коричневую жестянку с белыми буквами «CACIQUE».

— Да ты что, Груня, дорого же, — отвела руку с кофе в сторону Надя. — Ты и так на меня потратилась: и продукты, и одежду.

— Ты, Надя, как дурочка прямо, — Груня поставила жестянку на стол со стуком, так, что в чашке жалобно звякнула чайная ложечка. — Мои деньги считать не надо. Не тебе, так этим нахлебникам в Петушки оттарабанила бы. Их моя зарплата не волнует, не спрашивают, за сколько куплено.

— Спасибо, Грунечка, — Надя наклонилась и поцеловала ее в щеку. — За всё, не только за кофе.

***

Алексеевна похромала на свою работу, а Надя решила убраться в комнате. Сверху на шкафе, на постеленных кем-то газетах, куда хозяйка залезть не могла, скопился солидный слой пыли. Хорошо хоть газеты лежали в несколько слоев и она просто собрала те, что с пылищей, скомкав в один большой комок. Выглянув в коридор и убедившись, что противнючей Веры Архиповны на горизонте не видно, она сбегала в ванную и набрала в ведро воды. Большие хозяйственные перчатки нашлись в том же ведре, стоявшем под кроватью.

Через два часа и три похода за чистой водой Надя удовлетворенно посмотрела на результат. Вроде бы всё, что можно было помыть, помыто, а что надо было протереть — протерто. Даже шкаф, который, как оказалось, накрыли газетами уже тогда, когда пыли собралось более чем достаточно. Надя еще подумала, что неплохо бы и окна помыть, но на улице было слишком холодно.

Она приоткрыла дверь. В коридоре никого не наблюдалось. В квартире было так тихо, что Надя услышала, как булькнула вода в батарее*, а на кухне кто-то встряхнул спичечный коробок и зажег спичку. Проходя мимо кухни, она увидела какого-то мужчину, курившего у окна, одетого в синие трикотажные треники и голубую обвисшую майку. На шаги в коридоре он никак не отреагировал и продолжил изучать пейзаж за окном.

Надя прополоскала тряпку, помыла ведро и пошла назад. Она открыла дверь и уже начала заходить в комнату, когда услышала сзади чьи-то быстрые шаги. Закрыть дверь за собой она не успела — от сильного толчка в спину она полетела к Груниной кровати и упала на нее. Загремело и покатилось по полу ведро. Мысли из головы куда-то улетели.

Кто-то тут же схватил Надю за волосы и навалился сзади. Повернуть голову никак не получалось: волосы неизвестный не отпускал. Из глаз обильно потекли слезы. Было страшно и обидно, что какой-то урод ее сейчас попользует, и только губы беззвучно шептали: убью, сука, убью. Надя лихорадочно думала, что же можно сделать, но боль и обида оказались плохими помощниками в выборе нужного варианта. К тому же гад, наклонившись, дышал ей почти в нос ужасающей смесью перегара, дешевого табака и нечищеных зубов, с тонкой ноткой рыбных консервов. Свободной правой рукой насильник начал задирать ей халат и попытался стащить трусы.

— Поймалась, сучка, — наконец-то подал голос неизвестный, с наслаждением выкрикивая каждое слово, — докрутилась жопой.

Голос у насильника был слегка визгливый и захлебывающийся от возбуждения и осознания собственной силы.

— Слышь, давай нормально, я ж не против, — прохрипела Надя, пытаясь отвлечь насильника. Лишь бы отпустил, хоть на секунду.

— Молчи, скотина, — взизгнул мужчина и стукнул ее по уху. Из-за запрокинутой головы и натянутых волос удар получился весьма болезненным. Тут же последовал еще один удар, для разнообразия, по щеке.

Наконец, он задрал Наде халат и принялся спускать свои штаны, после чего начал освобождать себе дорогу в её организме, весьма болезненно орудуя пальцами, от чего затошнило еще больше. Что-то у него (к счастью) не получалось и он только тыкался, не в состоянии пристроиться. Надя вдруг почувствовала, как пальцы его стопы прикоснулись к ее пятке. Это новое прикосновение (вроде предыдущих было мало) заставило ее вздрогнуть от омерзения. И тут же она поняла, что это шанс, возможно, единственный. Долго не думая, Надя подняла ногу и, надеясь, что не промахнется, изо всей силы опустила ее вниз. Вроде попала пяткой на что-то, более мягкое, чем пол. Волосы наконец-то оказались на свободе, а сзади послышался тонкий вопль: «А-а-а-а-а!!! Ты что делаешь, тварь?!».

Шансом освободиться Надя воспользовалась на все сто. Вырвавшись из не очень желанных тесных объятий, она увидела скачущим на одной ноге того самого мужика, который курил на кухне.

Наверное, от неожиданности мужик растерялся и какое-то время так и стоял с обнаженным хозяйством, быстро теряющим боевую готовность. Надя долго не думала и, подняв ногу, насколько хватило сил, усиленных яростью, припечатала мужскую гордость. Восторг организма, возжелавшего соседского тела, от такого пристального внимания был настолько велик, что мужик упал на бок, так и не надев штаны, и тихонько завыл. Рядом с ним тут же шлепнулась Надя, не удержавшаяся на ногах после пробития штрафного. Впрочем, она, в отличие от подвывающего урода, встала быстро.

— Ты кто, клоун? — спросила Надя, окончательно придя в себя. Обув найденный на пороге комнаты слетевший с ноги тапочек, она пнула лежащего неудачливого насильника в бок. — Лёнчик? Вася? Или вертухайки сынишка? — ответа она не дождалась и, добавив еще удар в сомкнутые на пострадавшей части организма кисти, проорала: — Кто ты, гнида? Зовут тебя как? — не дождавшись ответа, Надя выпрямилась и ударила лежащего по лодыжке: — Еще раз спрашиваю, ты кто?

— Ва-а-а-а-дик, — простонал лежащий герой-любовник.

— Вертухайки, значит, сыночек, — брезгливо процедила Надя. — Ползи уже отсюда, вонючка, я тут убирала, кстати.

Вытолкав пинками неудачливого героя-любовника, Надя чуть не бегом помчалась в ванную, где простояла под душем неизвестно сколько, пытаясь соскрести с себя трудносмываемые следы липких, как ей казалось, рук Вадика. В дверь кто-то стучал, но, рассудив, что это может быть только Вадик или его мама, она просто коротко и не двузначно указала стучавшим, где именно им стоит прямо сейчас находиться.

К приходу Груни, впрочем, удалось успокоиться. После детского дома, где пришлось испытать всякое, в том числе и не очень приятное, удивить Надю сволочизмом вряд ли получилось бы, но терпеть всяких уродов она не собиралась. Так что, заварив кружку того самого чая с синим слоном, она вытащила из-под горшка с алоэ безымянную книгу и принялась читать, как беднягу Минка жестоко подставили с побегом из тюрьмы.

Пришедшая с работы Груня поохала напрасным, как она считала, хлопотам с уборкой и вытащила из сумки невиданное угощение: пиво в жестяной банке.

— Шестьдесят копеек, — гордо объявила Алексеевна, выставляя на стол довольно невзрачную, с точки зрения Нади, банку, на которой было написано «Золотое кольцо». — За что дерут, сволочи? Поллитровка в стекле тридцать семь копеек, а бутылку потом за двенадцать копеек еще сдать можно, а эти — три банки на литр, чуть не втрое дороже выходит. Ладно, открывай, попробуем дефицита.

По обоюдному мнению, пиво оказалось так себе, и Груня заявила, что такое дерьмо покупать — только деньги выбрасывать, в бутылках и вкуснее, и дешевле.

— Вадьку-алкаша кто-то хорошо приложил, — между делом сообщила новость Алексеевна, когда они уже легли спать. — Видела сейчас, ходит враскоряку, за стенку держится. Грех, конечно, так говорить, но говно-человек, если сдохнет, пойду в церковь, свечку поставлю. Ладно, Надюша, давай спать, завтра опять на работу.

Заснуть, впрочем, долго не получалось. Груня давно уже заснула и смешно посапывала, а Надя всё вертелась, не находя себе места и вспоминая визгливый голос. Один раз вроде удалось уснуть, но мужик в трениках сразу же пришел в ее сон, гнусно улыбаясь и она снова проснулась.

***

Пятого апреля на улице была такая же холодрыга, как и две недели назад, разве что лужи не были подернуты ледком. Точно так же дул строго в лицо, за какой угол ни поверни, пронизывающий ветер.

Надя впервые за всё время пребывания здесь вышла на улицу. До этого не особо и хотелось, если честно. Да и опасение, что ее могут задержать и проверить документы, почему-то не отпускало. Надя пыталась успокоить себя, что и милиции на улицах не так уж и много, да и кому она нужна, но получалось плохо. «А идти всё равно надо, — подумала она, — тут до метро минут пятнадцать, там десять до места. Получится, так и ничего, а не получится — вернусь к Груне».

Для маскировки она, кроме старенького ватника, надела на голову тот же дырявый пуховый платок, что дала ей Алексеевна в первый день. Груня хотела отпроситься с работы и проводить ее, но Надя почему-то заупрямилась и попрощалась с ней дома.

Так она и вышла на улицу, как и пришла, в той же одежде, разве что в кармане вместо двух пятачков лежало четыре медных монетки. От других денег Надя отказалась, объяснив, что они ей по-любому не нужны: удастся вернуться, так там деньги другие, а не получится, так она к Груне назад на метро приедет.

Под землей на нее никто не обращал внимания: едет кто-то неопределенного возраста, из-под платка только глаза и нос торчат. Надя даже подумала про то, что это слишком похоже на хиджаб в зимнем варианте, но столь привычного в ее времени атрибута женской одежды здесь не наблюдалось совсем, хотя женщины подходящей внешности в вагоне ехали, и немало.

На месте она была задолго до времени переноса. Еще двадцать второго марта, входя в метро, она заметила время: шестнадцать сорок пять. Посчитав, что на обогрев в магазине и дорогу до метро она потратила минут сорок, Надя решила пойти на пятачок, на который она перенеслась, к половине четвертого.

Конечно же, теплилась слабая надежда, что на месте ее будет ждать Семён — но не было никого. Проходили какие-то люди, перед обычным двухэтажным домом долго стояли иностранцы и что-то щебетали, вроде на французском, показывали на окна пальцами и щелкали фотоаппаратами. Потом они погрузились в микроавтобус и уехали, а Надя осталась стоять одна. Начали мерзнуть ноги и она принялась ходить по пятачку, пытаясь согреться. Зато идея надеть пуховый платок оказалось замечательной — как раз голове было теплее всего.

5 апреля 2021 года

Григорий

— Владимир Федорович, есть объект! — радостно закричал Гриша. — По самому краю идет!

Удержался на работе он не то что чудом, а чем-то, что стоило расценивать на пару десятков градусов выше. После того, что случилось, пощады ждать не стоило. Гриша запорол целую реальность. Целый мир оказался закрытым из-за котенка. Помурыжив бесконечными объяснительными, ему разрешили забрать личные вещи и, припечатав на прощание каким-то совсем уж зубодробительным соглашением о неразглашении, которым предусматривались неимоверные кары даже за мысль о своей прошлой работе, очень сухо попрощались.

Оказалось, ненадолго. Через два дня за Гришей прислали машину (нет, не Ролс-Ройс, «Рено логан» из яндекс-такси) и очень скоро он, стараясь выдыхать не очень сильно и воздавая хвалы необходимости носить маску, скрывающую хоть немного следы вчерашних излишеств, оказался на своем старом рабочем месте, о котором, как говорилось в соглашении, ему запрещалось даже думать, не говоря уже о просмотре снов с участием этой локации.

— Давай, Гриша, паши, — голосом, способным запросто заморозить парочку кубометров воды, вместо приветствия сказал Владимир Федорович, главбосс точки переноса. — Ты, сынок, не надейся, я ничего не забыл. И не забуду. Если что, я тебя сам в джунгли к динозаврам отправлю и оставлю. Понял? Сменщиков у тебя нет. Жить будешь здесь, спать в комнате отдыха. Или ты работать у нас не хочешь?

— Хочу, Владимир Федорович, — с максимальной искренностью заверил начальника Гриша. Хотеть было чего — зарплата у Гриши в «Прыжке» была не такой, как если бы он работал в Гугле, а немного выше. — Готов приступить и трудом доказать...

— Молчи, трудяга, — оборвал его босс. — Все заболели, один ты остался. Вперед, через три часа двадцать пятый проект обслуживать.

— Владимир Федорыч, — поняв, что прощен, Гриша осмелился обратиться с просьбой, — там дома...

— Никаких котов, Гриша, — начальник сказал как отрезал. — Вон, Николаю ключ от квартиры отдай, — кивнул он на охранника, — он позже съездит, котика твоего в приют свезёт. За твой счет, естественно.

Угроза начальника насчет джунглей с доисторическими тварями была не голословной: при обследовании оказалось, что как раз только туда Гриша и может отправиться и остаться живым после переноса. Именно этого, а не увольнения, боялся он больше всего. И Владимир Федорович об этом знал.

***

Объект передвигался неспешно, по самому краю площадки, с которой был возможен перенос. То заходил, то выходил, никак не давая настроиться. Первый перенос всегда капризный, обычно стараются объект забросить и тут же вытащить назад, а потом уже готовить полноценный переход. Только не в этот раз.

— Да остановись же ты, дебил, — прошептал Гриша. Почему-то он был уверен, что там ходит Сеня. — Дай хоть коробку сбросить.

— Смотри в оба, мантры потом шептать будешь, — сказал Владимир Федорович, стоящий за его спиной. Смотреть было не обязательно, как только объект задержится на две минуты, посылка отправится автоматически, они оба это знали. Наверное, над начальником был другой начальник, который в случае неудачи тоже спросит как следует, поэтому босс тоже переживал.

— Задержался, стоит, пошел отсчет, — с надеждой сказал Гриша, — держу кулаки. Давай-давай, — прошептал он.

Чуда не случилось. За четыре и шесть десятых секунды до отправки пакета с двумя советскими паспортами и десятью тысячами рублей искусственно состаренными купюрами объект покинул площадку переноса и назад не вернулся. Посылка так и осталась лежать на пустом постаменте и чуть позже Гриша поднял ее и небрежно бросил в шкаф, на полку, подписанную «проект-32».

5 апреля 1980 года

Надежда

Семён не пришел. Но Надя решила достоять до темноты: мало ли что может случиться, можно и потерпеть, раз она пришла первой. Она уже давно бродила безо всяких мыслей по одному и тому же маршруту — от одного дерева до другого, семьдесят восемь шагов. И примерно на сороковом шаге стотысячного прохода ее остановил окрик: «Гражданочка!».

Надя повернулась и увидела стоящего перед ней милиционерчика, молоденького, в новенькой, еще топорщащейся шинели, с двумя полосками на каждом погоне.

— Здравствуйте, младший сержант Ткаченко, — взмахнул он правой кистью у виска. — Документики предъявим? — несмотря на молодость и густой украинский акцент, смотрел милиционер цепко и с подозрением.

— Документы? — удивленно переспросила Надя. — Сейчас, — она полезла за отворот ватника, делая вид, что ищет там искомое. Не найдя там ничего, она расстегнула ватник, пошарила в карманах худи, потом в джинсах.

— Дома забыла? — с насмешкой спросил младший сержант. — Бывает. Сейчас в отделение пойдем, там и выясним всё.

— Да вы что, товарищ милиционер, — затараторила Надя, — мне нельзя идти никуда, я тут тетю свою жду, Григорьеву Аллу Александровну, она же заблудится, дорогой мой товарищ старший сержант, а нам же домой, в колхоз имени десятого съезда ехать.

— Ага, в колхоз, — уже не с насмешкой, а с издевкой сказал милиционер, наверное, внезапное повышение в звании его никак не обрадовало, — с такими ногтями и в джинсах. Давай, красавица, пойдем в отделение.

— Так вон она идет, тетя моя, — показала Надя за спину младшему сержанту и, едва он оглянулся, бросилась в сторону. Но никуда убежать не удалось. Оказалось, что бравый сержант был не один, а с молчаливым товарищем, который просто торчал у нее за спиной, а сейчас крепко держал за локоть.

— Пойдем, — без тени обиды сказал Ткаченко. — Не пришла твоя тётя. Здесь недалеко, даже соскучиться не успеешь.

____________________

* Аллюзия на стихотворение Осипа Мандельштама «Квартира»

Квартира тиха, как бумага —

Пустая, без всяких затей, —

И слышно, как булькает влага

По трубам внутри батарей.