25 марта — 5 апреля 1980 года

Семён

Сеньку всё водили по каким-то кабинетам, его обследовали невропатологи, терапевты, окулисты, стоматологи и еще какие-то специалисты, он сдал кровь из вены и из пальца, и мочу, и кал. Казалось, его готовят как минимум к полету в космос. После рентгена легких и черепа он начал думать, что неисследованных частей тела у него не осталось.

К счастью или к сожалению, Серега-космонавт ночью освободился из вязок, так как захотел в туалет, обул выданные Сеньке больничные тапочки, а потом, наверное, по сигналу из космоса, один утопил в канализации, а второй разорвал на части. Утром пришлось ходить босиком. Сестра-хозяйка, женщина средних лет, похожая на слегка располневшую певицу Ротару, ведавшая в отделении одеждой, бельем и прочим богатством, услышав о гибели казенной обуви, встала на проходе возле обеденного стола, подбоченившись, и закричала, глядя на Сеньку:

— Где я тебе тапочки возьму? Они у меня что, на огороде растут? С ночной смены спрашивай, почему они спали, а не смотрели за больными, — кричала она всё громче и громче. — Знают же, что Серега отвязывается, так нет, спать пошли! Как ночные получать, так вот они, прибежали, красавицы, а за больными смотреть некому!

Хозяйка покричала еще пару минут, вспомнив все грехи ночной смены за всё время их работы в больнице. Внезапно замолчав, она перевела дух и совершенно спокойно, будто кто-то переключил у нее внутри программу, сказала:

— Ты же в обуви приехал? Ну и ладно, походишь пока в своих, а я как найду что-нибудь, выдам тебе.

То, что кроссовки выдали, Сенька оценил в тот же день: после завтрака его повезли в тот же отдел милиции, из которого его привезли в больницу. Если в больнице на обследовании Семён чувствовал себя космонавтом, то тут, кроме как преступником, осознавать себя он не мог.

Пожилой сержант, с казацкими закрученными усами на усталом лице сфотографировал Сеньку в профиль и анфас, откатал пальчики и ладони целиком, отправив после процедуры мыть руки хозяйственным мылом. Вода из крана текла настолько ледяная, что отмывание краски превратилось в настоящую пытку.

Пока Сенька мыл руки, сержант времени не терял: записал на бланке Сенькины фамилию, имя и отчество, а потом спросил адрес и дату рождения. Аккуратно вписав все данные, он отложил бланк в сторону и буркнул равнодушно:

— Давай, на выход. Свободен.

— Извините, а долго проверять будут? А то из больницы не выписывают. — спросил Семён, пытаясь сделать это также равнодушно.

— Когда надо, тогда и проверят, — недовольно буркнул милиционер, но потом, вздохнув о чем-то, сказал: — Сегодня фотографии проявим, завтра отправим. Дня три письмо идти будет, там неделя-полторы, пока проверят, ответ подготовят. И назад три дня. Вот и считай. Если выпишут тебя, дадим справку вместо утерянного паспорта, дома восстановишь. Так что недели на две-три рассчитывай, не меньше, — объяснил сержант. — Как раз потеплеет.

Сенька вышел из кабинета. Санитарка, которая его сопровождала, разговаривала чуть в стороне с каким-то мужиком и только махнула ему рукой в сторону стульев, чтобы дождался конца разговора. Он сел и, наверное, впервые с момента попадания, задумался, что будет дальше. Две недели. Ни денег, ни документов, ни даже теплой одежды. Его разоблачат, а что дальше?

***

— Шумов! — вырвал Сеньку из послеобеденной полудремы оклик медсестры Надежды Степановны, противной и въедливой тетки лет сорока пяти. — Давай на процедуру, хватит спать.

— Да не сплю я, задумался просто, — почему-то начал оправдываться он.

Наверное, постоянная легкая сонливость была одним из последствий местных таблеток, которые Сенька принимал, как и все остальные, под пристальным взором медсестры. Он еще не научился мастерски приклеивать таблетки к нёбу или мгновенно запихивать их за щеку, чтобы потом выплюнуть, так что иногда обнаруживал себя задремавшим, стоило только сесть и к чему-нибудь прислониться. К тому же, когда раздающая таблетки медсестра уличила его в попытке уклониться от приема медикаментов, то беззлобно пригрозила перевести его на инъекции, а этого не хотелось.

Сенька встал, покачнувшись, потер глаза в попытке разогнать дрему, сунул ноги в кроссовки (шнурки, по совету Жоры, он вытащил и спрятал) и пошел за Надеждой Семеновной. Неожиданно для него, медсестра прошла мимо процедурного кабинета и повела Семёна дальше, к выходу из отделения, а потом — в какое-то помещение со столом, на котором стоял какой-то древний магнитофон гигантских размеров, и кушеткой, накрытой простынкой.

— Давай, Шумов, кеды снимай и на кушеточку ложись, — скомандовала она и крикнула, высунув голову в коридор: — Александр Николаевич, привела!

Почти сразу в кабинет зашел заведующий, посмотрел по сторонам и ворчливо заметил:

— Ну и что, привела, а дальше? Сидеть мне на чем? Где тонометр? Микрофон куда дели? Почему я должен напоминать обо всем?

— Сейчас, одну секунду, всё исправлю, — услужливо пробормотала Надежда Семеновна и, выбежав, секунд через десять вернулась, неся в каждой руке по стулу и снова куда-то ушла.

— Про себя не забыла, — уже не так недовольно пробормотал врач, пододвигая стул к столу и щелкая какими-то клавишами на магнитофоне. Аппарат загудел, включившись. Пришла медсестра и принесла антикварный с виду ртутный тонометр и маленький пластмассовый микрофон с длинным кабелем в обтрепанной матерчатой оплетке.

— Всё готово, Александр Николаевич, — доложила Надежда Семеновна. — Я за препаратами, сейчас принесу.

— Давление сначала измерьте, — снова недовольно буркнул заведующий, после чего, подключив к магнитофону микрофон, щелкнул переключателем и сказал: — Проверка записи, проверка.

Пока он этим занимался, медсестра привычным движением намотала Сеньке на руку манжетку, накачала ее с помощью резиновой груши, спустила потихонечку воздух, даже не прикладывая к руке фонендоскоп и доложила:

— Сто пятнадцать на семьдесят.

— Кофеин в мышцу давай, два куба, — не отрывая голову от записей, которые он начал вести, сказал Александр Николаевич.

— Вставай, штаны спускай, — скомандовала Сеньке Надежда Семеновна,

Последовал укол в ягодицу, впрочем, не особо болезненный. Больше Сеньку беспокоили многоразовые стеклянные шприцы и вероятность получить через них какую-нибудь гадость. Он прилег на кушетку, прижимая ватку к месту укола.

Минуты через три заведующий сказал:

— Пора, наверное. Давайте, Надежда Семеновна, барбамил в вену шесть миллилитров.

— Готово, — ответила медсестра, сделав инъекцию и согнув Сеньке правую руку с зажатой в локте ваткой.

Щелкнула клавиша магнитофона и Александр Николаевич сказал:

— Третье апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. Десять часов утра. Кофеин-барбамиловая проба*, проводят врач Редькин и медицинская сестра Коваленко, пациент Шумов Семён Андреевич...

***

К заведующему Сеньку вызвали уже на следующий день. Санитарка осталась ждать под дверью, а он зашел в кабинет, где увидел перед Александром Николаевичем вчерашний магнитофон.

— Присаживайтесь, Семён Андреевич, — довольно доброжелательно пригласил заведующий. — Процедура вот какая. Сначала мы медикаментозно растормаживаем пациента с целью получить от него скрываемые им переживания, а потом беседуем после демонстрации записи.

— Это как... сыворотка правды? — оторопело спросил Сенька.

— Нет, вряд ли, — терпеливо объяснил доктор. — Если пациент упорствует, то правды не добьешься. Да и неважно это. Давайте послушаем.

Он включил магнитофон и Семён услышал собственный голос, радостно рассказывающий об истинных дате рождения и проживания, о маме, работах, фирме «Прыжок» и переносе. Изредка его словоизлияния перебивались уточняющими вопросами Александра Николаевича.

Вся беседа длилась недолго, минут пять от силы, и закончилась сладким посапыванием Сеньки.

— Не помню ничего такого, — пробормотал он смущенно.

— Бывает, процедура часто имеет амнестический эффект, — кивнув, сказал заведующий. Что-то ему будто мешало, будто болели зубы, и он немного морщился при разговоре. — Для этого мы и прокручиваем запись разговора, чтобы напомнить пациенту, что он говорил. Некоторые дополняют сказанное новыми деталями.

Сенька не знал, что и сказать. Выдал он себя с потрохами. В его воображении уже начали прокручиваться сцены с участием чекистов с непременным светом настольной лампы, направленной в лицо, как доктор заговорил снова.

— Семён Андреевич, позовите, пожалуйста, санитарку, — попросил он. Сенька, думая, что разговор закончен, поплелся к двери и открыл ее.

— Вас, заведующий зовет, — пробормотал он.

— Ольга Филипповна, пожалуйста, сходите к хозяйке, возьмите у нее вещи Шумова, он постирать хочет, говорит, грязные, — совершенно буднично сказал заведующий.

— Я..., — открыл было рот Сенька, но заявить, что ничего стирать он не собирался, не успел.

— Сейчас принесут ваши вещи, не беспокойтесь, — весьма бесцеремонно прервал его Александр Николаевич. — Садитесь, продолжим беседу.

Ничего не понимающий Семён поплелся назад к стулу, на котором до этого сидел. Доктор молча смотал пленку на магнитофоне назад, переложил зачем-то бумаги с одного угла стола на другой, поискал что-то в ящике стола. Вроде тянул время, но непонятно, зачем.

Санитарка довольно быстро принесла наволочку с вещами и оставила ее у порога. Когда дверь за ней закрылась, заведующий попросил:

— Будьте добры, принесите сюда, — и, когда Сенька принес импровизированный мешок, взял его и спросил: — Вы позволите?

Семён кивнул и доктор выложил прямо на стол джинсы, футболку, худи, а затем, достав из дальнего угла наволочки, телефон, ключи от дома и пропуск на работу.

— Знаете, сначала я принял ваш рассказ за шизофренический бред: вы выстроили собственный мир, логически правильный, детализированный, и живете в нем. Впрочем, это я и собираюсь записать в историю болезни. Диагноз, соответственно, изменим. Но меня очень заинтересовали вот эти вот строки в описи вещей, — он замолчал, вспоминая, потом продолжил: — «Зеркальце черное и карточка с фото». У нас такое в опись не попадает, а тут, думаю, зачем-то записали. Ну, карточка с фотографией, понятно, вот она, — он взял в руки пропуск, повертел его, рассматривая и положил на место, — а вот что же это за черное зеркальце?

— Телефон, — буркнул Сенька. Слова про шизофренический бред показались ему очень обидными и вести беседу с доктором не хотелось.

— То есть как «телефон»? — недоумевал доктор, рассматривая со всех сторон корпус «черного зеркальца». — А провода где? Их куда-то вставляют? — посмотрел он на Семёна.

— Да не нужны там никакие провода, — раздраженно ответил Сенька. — Как радио. Кнопка вон, сбоку, давайте, включу. — он взял в руки телефон, выданный ему на работе, какая-то древняя модель «Самсунга» и нажал на кнопку включения, но ничего не произошло. — Разрядился. Аккумулятор сел. Зарядки у меня нет.

— Так и запишем, — сказал доктор, действительно что-то записывая, — черное зеркальце нашел в поезде и носит его с собой, чтобы бриться легче было. Вы знаете, Семён Андреевич, — сказал он, вставая из-за стола, — бывает, что наши больные вот так возьмут вещи постирать, а потом оденутся и бегут. Откроют дверь с помощью подручных материалов — и ищи-свищи. Да еще и у персонала умудряются деньги потянуть, — с этими словами он вытащил из кармана брюк старорежимный кошелек, вытащил оттуда бумажные деньги, аккуратно положил их на край стола, спрятал кошелек назад в карман и отвернулся к окну.

Сенька, удивленный разницей между тем, что доктор говорил и что делал, тем не менее, смахнул деньги вместе с вещами в наволочку и снова сел на стул.

— Я пойду, Александр Николаевич? — спросил он, так и не дождавшись, когда заведующий прекратит изучать пейзаж за окном.

— Конечно, идите. А с понедельника начнем менять ваше лечение, обследования продолжим. Много работы нам предстоит, Семён Андреевич, — ровно, даже равнодушно, сказал доктор и добавил чуть громче: — Ольга Филипповна, забирайте пациента!

Схватив наволочку обеими руками и прижав ее к груди, Сенька, сдерживая себя от радости, вышел из кабинета.

***

Жору Сенька нашел в туалете, где тот делил на троих с ребятами из интерната для психохроников одну примину. Торопливо затянувшись чинариком, который держал сломанной спичкой, такой он был короткий, он бережно передал остатки пиршества соседу и вышел за Сенькой в коридор. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что рядом никого, кто мог бы подслушивать, нет, Сенька тихо спросил:

— Жора, ты можешь мне подсказать, где можно спрятаться, если побежишь отсюда? Мне в Москву надо, домой, а заведующий, похоже, надолго меня здесь собрался оставить. Говорит, лечить меня надо.

— В Москву, говоришь? — тихо переспросил Жора, тоже озираясь по сторонам. — В больничной одежке далеко не побежишь, — он с презрением дернул клетчатую фланелевую пижаму.

— Я свои вещи взял постирать, мне выдали, — сказал Сенька. — Обувь тоже моя.

— А ты, корешок, хитрый, — засмеялся Жора. — А деньги? Без денег далеко не побежишь, а у меня сам видишь, третий день без курева сижу, у интернатских стреляю, скоро и эти давать перестанут.

— У меня семнадцать рублей есть, в джинсах прятал, — ответил Сенька, решив не посвящать соседа в правдивую историю появления денег.

— Тогда живём! — Жора хлопнул Сеньку по плечу. — Схожу к хозяйке, возьму штаны свои.

***

Побег из больнички оказался донельзя банальным и пустячным. Наверное, если бы желающие были, то бегали каждый день. Но дураков сбежать от четырехразового питания и теплой палаты в нетопленый дом, где, к тому же, и есть было нечего, не находилось. Это тоже объяснил Жора, когда они не спеша шли к автобусной остановке.

Ночная смена пришла к восьми вечера. Суматоха пересменки быстро сменилась размеренными звуками обычного вечера: больных начали звать на вечерние уколы и раздачу таблеток. Сенька с радостью заметил, что снотворное ему отменили и на ночь осталось только здоровенное желтое драже поливитаминов.

После таблеток медсестры пошли пить чай, оставив на посту одну санитарку, к которой сразу же подошел парень из интернатских и начал с ней неторопливую и бесконечную беседу. Он делал так каждый вечер, независимо от того, кто приходил на смену. Санитарки его не отгоняли, потому что после разговоров парень мыл полы везде, где ему покажут.

Жора позвал Сеньку и одного из интернатских, здоровенного, почти двухметрового умственно отсталого Славика, в туалет. Там он попросил парня подсадить его и вытащил из высоко прикрепленного смывного бачка что-то, оказавшееся куском трубки, сплющенной с торца в квадрат.

— Моя работа, — обтирая трубку о больничную пижаму, похвалился Жора. — В прошлый раз на заводе сделал, когда работать посылали. — он еще раз осмотрел железку и дунул в отверстие. — Как знал, что пригодится.

Заговоренная больным санитарка начала подремывать и никак не среагировала на то, что Жора аккуратно открыл в трех шагах от нее кладовку со сменной одеждой и вытащил оттуда старый ватник и не менее старую болоньевую куртку.

— Ну что, Сеня, давай, на выход, — подтолкнул он оторопевшего от наглости творимого своим приятелем Семена и они втроем со Славиком, который ходил за ними как привязанный, пошли к выходу из отделения.

Тихонечко, без щелчка, открыв замок, Жора отдал ключ Славику:

— Бросишь назад, — сказал он довольному оказанным доверием парню. — Только смотри, чтобы не видел никто.

— Куда теперь? — спросил Сенька, когда они оказались на улице и спокойно вышли из ворот больницы.

— Пойдем на автобус, до центра доедем, там до Користовки и ночью сядем на поезд до Одессы.

— Мне же в Москву надо, это совсем в другую сторону, — сказал Сенька.

— Вот ты, Сеня, умный парень, а дурак, — как маленькому, начал объяснять Жора. — В Москве что у нас? Олимпиада. Просто так туда не проехать. А в Одесской области есть люди, которые помогут. Тебе-то что, не пешком же идти. Побежали, автобус едет.

_________________________

* Барбамил-кофеиновое растормаживание раньше широко при­менялось у больных в состоянии ступора даже для того, чтобы их накормить, а также для выявления бредовых и галлюцинаторных переживаний, которые больной не раскрывал. Потом барбамил признали чуть ли не наркотиком, потом наступили новые времена и метод канул в Лету, хотя старые психиатры отзываются о нем как об очень эффективном и довольно безопасном.