23 марта 1980

Надежда

Надя проснулась почти в полдень. Когда вчера увидела эту раскладушку, которую Алексеевна притащила от соседей, думала, не заснет. Однако, едва легла, как провалилась. На новом месте, вопреки поверьям, не приснилось совсем ничего.

Оказалось, что накануне Наде просто повезло: сегодня у Алексеевны был выходной и она как раз собиралась поехать к родне в Петушки. Но не поехала, осталась дома.

— Ну их, сволочей, — беззлобно ругнулась она, — переживут, только и вспоминают, когда колбаса кончается. Груня, приезжай, Грунечка, колбаски не захватишь? — передразнила она кого-то. — Только и человек там, дядя Коля, так он колбасы и не ест, а четверочку и у себя в магазине купит, она у них такая же. А остальных... и видеть не хочется... Видно же, что брезгуют, на уродку смотреть не хотят. А что, не своя, зачем терпеть такую? Не помрут без колбаски-то, не война. — Алексеевна вытерла рот уголком платка и отставила чашку в сторону. — Может, еще чаю, Надюш?

— Не, Алексеевна, не хочу уже, третья чашка, куда еще? — Надя довольно прищурилась. Тесновато, конечно, у уборщицы, только и нашлось места, чтобы разложить на ночь скрипучую раскладушку, позаимствованную у соседей, зато тепло и сытно. Вчера, только пришли, Алексеевна быстро нажарила целую сковородку картошки, разогрела котлеты, и Надя заедала приключившееся с ней как не в себя. Остановилась только когда добрая фея Агриппина предложила ей третью тарелку добавки. Потом та же фея отвела ее, осоловевшую, за руку, как ребенка, в туалет и в ванную, не слушая протестующее ворчание соседей по коммуналке, которых Алексеевна отодвинула в очереди.

Когда Надя вернулась, то раскладушка была уже застелена и она, пробормотав извинение за то, что не помогла убраться, натянула смешную ночнушку в синий горох, которая Алексеевне, может, была и впору, а Наде только чуть прикрыла задницу, и уснула без задних ног.

Наверное, Алексеевна давно уже ни с кем не разговаривала по душам и сейчас не спеша продолжала свою семейную сагу, подталкиваемая Надиными вопросами.

— Так если ты им не своя, то где твои?

— Так отца у меня и не было, никто не знает, кто там у мамы отметился. Мама у меня красивая была, рыжая, волосы длинные, волнистые, коса до пояса. Во время войны она сестру свою из Москвы в Петушки переманила, тетка как раз с мужем своим, с дядь Колей, сильно поругалась, уехала. Дядя Коля тогда водителем в газете какой-то служил, всё на фронт мотался, корреспондентов возил, что-то случилось с ним, половину желудка отрезали, комиссовали потом, конечно, он тоже в Петушки переехал. Я уже после войны, в сорок седьмом родилась. Не повезло со мной мамке, вишь, что получилось, — грустно улыбнулась Алексеевна, махнув рукой куда-то за спину, на горб. — Возилась со мной, калекой, на руках всё таскала. А потом мама умерла, простыла на работе, вечером легла, а утром уже не стало ее. — Алексеевна замерла, будто снова переживала своё горе. — Тетка Клава сразу меня в приют сдать хотела, гадюка, всю жизнь шипит на меня. А дядь Коля не дал, оставил. А ты своих что, и не знала?

— Не, я себя сколько помнила, всё в детском доме, — легко ответила Надя. Вопросы про родителей, которых она никогда не видела, давно воспринимались как разговор о погоде: поговорили и забыли. — Пока маленькая была, надеялась, что заберут. Ну, знаешь, в тюрьме сидели или бухали, а потом одумались. Такие сказки по телевизору всё время показывают. — Надя горько улыбнулась, эта бравада, десятки, а, может, и сотни раз рассказанная, давалась нелегко. — Только мои не из таких оказались, принципиальные, бросили под забором — и навсегда. Так что ждать кого-то я перестала лет в двенадцать, наверное. И удочерять меня дурачков не нашлось. Кто ж его знает, что там во мне намешано. Так что после детского дома я оказалась свободна как ветер. Учиться не хотелось, жилье от государства обещали, да только никто не спешит его давать. Такие, Груня, дела.

С Алексеевной они сошлись быстро. Разница в десять лет не чувствовалась, а внешность Надю и не волновала. О будущем Груня порасспрашивала, но особой заинтересованности не проявила:

— Что мне те сказки? Доживу — увижу и так. Но ты квартируй у меня сколько надо, потеснюсь. Две недели? Да хоть и два года. И живой человек рядом, а это, Надька, первое дело. Иной раз ночью проснешься..., — она махнула рукой, будто отсекая грустные мысли. — Может, по маленькой? Я так не особо, но за встречу можно.

Семён

Утром Сеньку кто-то растолкал и посадил за длинный стол завтракать. Перед ним поставили тарелку с какой-то едой и положили рядом кусок хлеба. Но поесть не получилось, он заснул и чуть было не упал с лавки. Чьи-то заботливые руки подхватили его, и такой же неизвестный доброжелатель помог ему сходить в туалет, а потом вернуться в кровать.

В следующий раз Семёна разбудили к обеду. Наконец, он смог проснуться. Голова шумела, мыслей особо не наблюдалось, язык слушался плохо, но в целом всё было лучше. Обед, довольно обильный, он съел без остатка, хотя от добавки, предложенной стоящей тут же столовщицей, отказался. В целом всё напоминало армейку, только вместо военных были какие-то странноватые мужики. Впрочем, некоторые выглядели вполне обычно и, встретив такого, Сенька вряд ли сказал бы, что это клиент психбольницы.

— Поел? Освобождай место, ты не один, — подтолкнул его сосед справа, вставая из-за стола. Им оказался мужчина лет сорока, с натурально сизым носом на пропитом лице.

Сенька встал и растерянно посмотрел по сторонам: куда идти, он не помнил.

— Что, потерялся? — улыбаясь, спросил тот мужик, что сидел рядом с Сенькой. — Пойдем, покажу, что тут и как. Койки наши рядом стоят, запоминай. Жора, — протянул он руку.

Запоминать и вправду было что: в палате размерами с небольшой спортзал стояли десятка два кроватей. Сенькина оказалась самой первой.

— Новеньких всегда с краю ложут, — сказал сосед, поражая Сеньку очередным языковым изыском. — Наблюдают. Не тушуйся, здесь не в падлу лежать, посмотрят, что спокойный, поближе к окну переедешь.

Про психбольницу ему сказал Жора. Его сюда запихнул участковый, и сейчас он ожидал оформления в ЛТП. Что это такое, Семён спросить сначала постеснялся, но словоохотливый Жора рассказал, что это лечебно-трудовой профилакторий, тюрьма для алкашей. Он же и рассказал о порядках в больничке:

— Тут, Сёма, главное — не нарываться. Персонал не трогай, не груби, ни в чем не отказывай. Можешь прикинуться, что спать лег или в сортире застрял, но не отказывай. А то обидятся, и пайку дадут хреновую, и доктору нажалуются, а он укольчики хреновые назначит. Вчера в приёмнике что кололи?

— Не помню, — недоуменно сказал Сенька. Он и вправду не мог вспомнить подробностей вчерашнего, будто это случилось очень давно. — На «Т» что-то. Наверное. Или на «Ц».

— Тизерцин, — уверенно определил Жора. — Если первый раз, с него сильно рубит. Доктор какой был?

— Полный такой, с длинными волосами, за сорок, — начал вспоминать Семён.

— Это Аркадий Петрович, хороший мужик, — на секунду задумавшись, сказал Жора.

— Ничего себе хороший, какой укол впорол, ментов еще позвал, чтобы скрутили меня, — возмутился Сенька. — На хрен таких хороших.

— Так ты, корешок, сам виноват, — объяснил Жора. — Он же не с порога тебе укол закатил? Сам говоришь, спокойно беседовал, не кричал. А ты начал выёживаться, ложиться в больничку не захотел, вот и получил. Так что сиди спокойно и не сопротивляйся. Завтра придут, начнут разбираться. Может, и выпустят. Права только не качай.

— А почему завтра? — спросил Семён. — Что, обход не каждый день?

— Да, сильно тебя приложило, — засмеялся Жора. — Сегодня же воскресенье, выходной.

Надежда

С первой Груниной соседкой по коммуналке Надя близко столкнулась после обеда, когда, вопреки протестам Алексеевны, пошла мыть чашки. Та сидела посередине кухни на табурете и курила папиросу. Надя буркнула «Здрасьте» и пошла мыть чашки.

— А ты, девка, что ж, Грунькина родня, что ли? — голос, низкий и хрипучий, как у певца Тома Уэйтса, заставил Надю вздрогнуть.

— Да, — пробормотала она, решив, что надо бы ускорить операцию по чистке чашек содой.

— Что-то я не видала тебя раньше, — проскрипела дама, затягиваясь папиросой, так что Надя услышала, как трещит табак, — вроде вся свора уже тут по сто раз перебывала, а тебя раньше не видела. Ты откуда такая будешь?

— Из Петушков. — тихо ответила она. Тетка с папиросой ее реально напугала, казалось, еще немного, и она бросится драться.

— Это что ж за богачи у Груньки в Петушках завелись? То голь перекатная сюда в штопаных чулках ездила, а тут глянь какая: джинсы, кофта импортная, прическа не за рупь двадцать. А, девка? Ты кто такая? — женщина подошла к Наде и, загасив окурок под краном, выбросила его в мусорное ведро. — Зовут как? Что молчишь? — гаркнула она прямо в ухо. Надин опыт детдомовских баталий куда-то испарился, тетка с квадратным лицом и зачесанными назад короткими седыми и довольно-таки жидкими волосами, несмотря на средний рост, умудрялась будто нависать над Надей.

— А ты, Валентина Архиповна, не ори. Тебе какая забота? Племянница это моя, Надя, — послышался от входа на кухню голос Алексеевны. — Иди, за своими следи, пока не загремели туда, где ты служила.

Соседка сразу будто сдулась и на глазах превратилась в обычную старую, некрасивую и усталую женщину. Буркнув себе что-то под нос, она ушла, оставив после себя тяжелый запах немытого тела и дешевого табака.

— Помыла чашки-то? — спросила Груня. — Пойдем уже, помощница. Только отвернулась, уже и крысе этой на зуб попалась.

Семён

Вечером Сеньку переложили поближе к окну: поступил какой-то мужик лет тридцати пяти, который громко пел удивительно низким и красивым голосом одну единственную фразу из песни: «На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы». Мужика сразу же привязали к кровати за руки и за ноги, а потом, когда он начал ворочаться, вязки пропустили подмышками и зафиксировали еще и грудь. Ни первый, ни второй укол не помогли и мужик продолжал петь, иногда прерываясь на громкое бормотание.

— Ну всё, орать еще дня два будет, — вздохнул Жора, — это Серега, опять закружился, у него всегда так. Он с космосом напрямую связывается, а песня навроде пароля. Хрен мы сегодня поспим. Везет тебе, Сеня, ты не куришь. А тут «Примы» полпачки осталось, до утра не хватит. — сокрушенно покачал головой он

24 марта 1980 года

Надежда

Соседей у Алексеевны оказалось шесть человек. Трое — Валентина Архиповна с сыном-алкашом и его сожительницей, тоже алкашкой. Сын с подругой постоянно бухали и время от времени по мелочи подворовывали, потому что пенсии матери, бывшей надзирательницы из «Матросской тишины», на жизнь и пропой не хватало. Четвертый — Лёнчик Трофимов, работавший фрезеровщиком на каком-то заводе, который заехал в квартиру после развода. Лёнчик дома появлялся редко, где-то гульбасил, уже почти полгода празднуя свободу. Пятый и шестая — Вася Покровский с женой Ленкой. Эти, как сказала Алексеевна, непонятно чем занимались в каком-то институте, но тоже выпить не дураки.

Так что опасаться стоило только старую ментовку с родней — сопрут всё, что на глаза попадется, норовят одолжить денег навсегда без отдачи, а будучи под мухой, дают волю рукам. Так что лучше сидеть тихо, никого не пускать и без нужды не выходить. А с нуждой — тоже подумать.

Раздав ценные указания, Алексеевна бодро захромала на работу, а Надя осталась куковать в ее комнате. Черно-белый телевизор, мало того что показывающий всякую пургу про тех же доярок и сталеваров с рабочими коллективами, про которых она уже читала в газете, так еще и работал отвратно, с каким-то подозрительным потрескиванием и она без сожаления его выключила. В приемнике на стене была всего одна программа, где передачи были под стать телевизионным, но Надя оставила — пускай хоть что-то говорит. Вид из окна был совсем убогий: угол двора и какой-то забор, даже люди не ходили. От скуки она начала читать книгу без обложки, на которой стоял одинокий цветочный горшок с потрепанным алоэ. Наверное, Алексеевна отщипывала от растения по кусочку для лечебных нужд.

В книге рассказывалось про какого-то мужика, Минка, которого посадили в тюрьму за убийство, а он всё ждал, когда его вызволит богатый родственник. Богач ожидаемо оказался сволочью, Минк сидел и сидел, мечтая убить гада после отсидки.

Читать Надя не очень любила, разве что какой роман про любовь на работе полистать, чтобы время убить. Но тут от скуки и безделия она зачиталась, краем уха слушая, как старая вертухайка вяло лается на кухне со своей невесткой. Чем там кончилось дело у этого Минка с его родней, Надя не узнала, потому что с работы пришла Груня, которая принесла ей новую зубную щетку, ситцевый уныло-зеленый халатик с блеклыми ромашками и две пары страшных советских трусов. Конечно же, Надя виду не подала и Алексеевну искренне поблагодарила. Да и какая разница, что носить, если другого нет, а видеть тебя всё равно некому.

— Я у тебя книжку взяла почитать, — сказала Надя, засовывая импровизированную подставку обратно под цветочный горшок. — Не знаешь как называется?

— Это мне от старых жильцов досталось, Новиковых, которые до Лёнчика жили. А как называется — не знаю, она уже тогда без обложки была.

Семён

В понедельник всё закрутилось с самого утра. Всех подняли, выгнали в прокуренный насквозь туалет, заставили умыться. Кто-то сразу же лег обратно в постель, другие начали кружить возле обеденного стола в ожидании завтрака. Ну и, конечно же, курить. Дымили почти все больные, в туалете от дыма щипало глаза и не было видно противоположную стену, но курильщиков это не останавливало.

Только Сенька встал из-за стола, его тут же дернули на беседу к врачу. Отвела его пожилая санитарка, открыв дверь из отделения ключом, похожим на тот, которым пользуются проводники. У двери, на которой висела стеклянная табличка с надписью «Заведующий отделением» на секунду замерла и осторожно постучала. Дождавшись ответа «Заходите», робко приоткрыла дверь и, засунув голову внутрь, доложила: «Шумова привела». Изнутри что-то буркнули недовольно и санитарка подтолкнула Сеньку к двери.

Доктор принял его в кабинете, сидя за довольно древним канцелярским столом, на котором бумажными стопками разной высоты в картонных папках лежали, наверное, истории болезней. Утреннее солнце подсвечивало из окна взлохмаченные седые волосы, из-за чего лицо заведующего оказалось немного скрыто в тени.

— Присаживайтесь, — показал он на стул, не отрывая взгляда от бумаг перед собой, — я сейчас освобожусь. — Он еще недолго почитал что-то в потрепанном картонном скоросшивателе, потом захлопнул его, положил сверху лист бумаги, который вытащил из ящика стола, взял правой рукой дешевенькую с виду шариковую ручку и посмотрел наконец на Сеньку. — Здравствуйте. Меня зовут Александр Николаевич, я заведую этим отделением. А вы?

— Шумов Семён Андреевич, девятого октября пятьдесят второго, Подольск Московской области, Паровозная, семнадцать шестьдесят девять, — бодро оттарабанил Сенька. — Я, доктор, от поезда отстал, мы с ребятами выпили, я на станции сошел свежим воздухом подышать и заблудился. Мне домой надо, в Москву, на работу, там же прогул выйдет. Недоразумение вышло, вы меня выпишете, а я поеду, никаких претензий. — Он вывалил безупречную вроде легенду на слушающего его с интересом доктора.

— И на каком же поезде вы ехали? — спросил будто между прочим Александр Николаевич.

— Москва — Днепропетровск, — не моргнув глазом, заявил Семён. О поездках в Днепропетровск на поезде он слышал от Жоры. — Вы мне только на билет одолжите, а я как домой вернусь, сразу же вышлю. Можно так сделать?

— Отчего же нельзя, запросто, — ответил доктор с немного печальной улыбкой. — Только вы, Семён Андреевич, всё врёте. Не знаю пока, зачем. Правды в вашем рассказе нет ни одного слова. Начнем с того, что поезд «Москва — Днепропетровск» через станцию Александрия не идет. К нам вообще прямых поездов из Москвы нет. Документов у вас тоже никаких нет. В приёмном покое говорили всякое, вот, — открыл он скоросшиватель, который недавно закрыл, — где же тут..., — бормотал он, — очень любопытно было... ага, вот же... даже руководителя государства не вспомнили. Будем, уважаемый Семён Андреевич, — иронично сказал он, — устанавливать вашу личность. Для начала. Ну и лечить, конечно же. Аллергии на медикаменты, надеюсь, у вас нет?