22 марта 1980 года

Надежда

Ужасно тошнило. Надя подумала, что хорошо еще, что завтрак успел всосаться, а то сейчас бы она получила шанс еще раз на него посмотреть. И еще кружилась голова. И холод. Очень неприятно. Что-то этот дебил Гриша натворил, специалист драный.

Впрочем, мысли о мести Грише очень скоро выдуло ветром. Странно, откуда ветер хоть? Наконец-то удалось открыть глаза.

Единственное слово, возникшее в голове, было простым и ёмким. Жопа. Случилась жопа. Надя стояла на улице, на той самой площадке, где она встретила Семёна. Он ведь только что стоял рядом с ней, буквально в полушаге. Она с трудом подняла голову и оглянулась. Ну точно, та же площадка, только без памятника. Дом вон тот отремонтированный был, а сейчас весьма потрепанный. Похоже, их всё же незапланированно и без подготовки перебросили.

Надя начала лихорадочно вспоминать, что об этом рассказывал Гриша. Оказывается, она много чего запомнила. Перенос возможен в несколько географических точек, но для них выбрана Москва. Пока они здесь, никто сюда не перенесется. Уйти одному можно только в случае, если один из первопроходцев погиб. Следующий возможный перенос через две недели, в это же время. Чем ближе к точке переноса, тем лучше. Две недели!

Мимо прошла женщина, одетая в кошмарное с виду драповое пальто в красную и синюю клетку с опушкой на воротнике, напоминавшей драную кошку. Покосившись на Надю из-под надвинутой почти на глаза красной вязаной беретки, она буркнула «Алкашня» и пошла дальше.

Постояв еще немного и поняв, что сейчас никто ее никуда отсюда вытаскивать не собирается, Надя успела много раз позавидовать той женщине в нелепом пальто — в нем было намного теплее. Да и Семёна не видно, наверное, его выбросило куда-то еще. Или там остался. «Надо куда-то отсюда уходить, — подумала она, — а то я скоро встану здесь вместо того памятника, что тут будет. Магазин. Надо пойти, согреться и подумать, что делать дальше». До Нового Арбата было совсем ничего, пара десятков шагов, там этих магазинов вагон. Всё ещё втайне надеясь, что это ей только кажется, она выбежала за угол. Ничего не казалось. Новый Арбат был совсем не таким, как час назад. Никакой рекламы, совсем другие магазины и намного меньше машин.

Справа у ступенек «Кофехауза» небольшими группами стояли молодые люди. Надя надвинула поглубже капюшон худи и почти побежала в магазин. Кто-то крикнул ей в спину: «Эй, подруга, не жарко тебе?», но она не обратила никакого внимания на шутника. Никакого «Кофехауза» и, тем более, «Пекинской утки» в здании не было. Над магазином огромными буквами было написано «Мелодия». Впрочем, это Надю не волновало. Лишь бы согреться.

В магазине продавались виниловые пластинки. Советские винилы. Надя рассматривала их, пока грелась и бродила по торговому залу. Совершенно незнакомые имена и лица, дешевенькие конверты из мягкой бумаги. И везде Олимпиада. В магазине играли песни про героев спорта, вот и сейчас какой-то давящийся баритон с жестоким прибалтийским акцентом бодро запевал про олимпийский огонь.

Надо было что-то придумать. Во-первых, найти место, где ночевать. Во-вторых, где-то взять теплую одежду. Всё равно какую, лишь бы теплую. В-третьих, неплохо бы что-нибудь съесть. На всё нужны были деньги. И, наверное, документы. А в кармане джинсов лежал только ключ от квартиры. Остальное осталось в сумке, которую она повесила на спинку стула перед тем, как встать на этот проклятый помост.

Вдруг Надя увидела на полу у прилавка серебристую монетку. Затоптанную и грязную. Аккуратно отодвинув в сторону пялящегося на пластинки мужчину, она нагнулась и подняла первые в своей жизни советские деньги. Пятнадцать копеек. Что на них можно купить, Надя не могла себе даже представить. Наверное, не очень много, судя по ценам на пластинки. Большие стоили два рубля пятнадцать копеек, синглы — по рублю.

«Ладно, может, хоть на метро удастся проехаться, там до поздней ночи можно кататься», — подумала Надя, собрала в кулак всю силу воли и, выйдя из магазина на пронизывающий до костей ветер, побежала в сторону метро «Смоленская».

Семён

То, что Гришка накосячил, стало понятно сразу. Дико болела и кружилась голова, слюней набрался полный рот и дул пронизывающий ветер. Стало так плохо, что Сенька, не открывая глаз, присел и опустил голову. Стало немного легче, но не настолько, чтобы открыть глаза и осмотреться.

— Глянь, Саша, откуда вин взявся? Только шо смотрев сюда, нэ було никово. Як будто с неба впав*.

Высокий мужской голос, говорящий на каком-то странном языке, одновременно напоминающий и русский, и украинский, раздался совсем близко. Кого-то он напоминал, но Сенька никак не мог сосредоточиться и вспомнить. Подошли, вроде двое. С трудом открыв глаза, он увидел прямо перед собой пару черных казенных ботинок, а над ними серые ментовские брюки. И тут Семён вспомнил, с кем ассоциировался голос: с Веркой Сердючкой, любимицей всех пенсионеров, а особенно теток с железными зубами. Трансвестит в платье с блестками и звездой на голове. Какая же фигня в голову лезет! Она точно так же разговаривала, как этот мужик, смешно коверкая язык. Только Сеньке было совсем не смешно.

— Ты што тут делаешь, раздетый? — снова спросил высокий баритон. — Напывся, што ли? Из ресторана пришол? Вставай!

Сеньку вполне корректно, почти дружески, подхватили под руку и подняли на ноги. Только сейчас он смог хоть немного осмотреться. Вокруг была точно не Москва. Небольшая площадь. Автобус какой-то древний едет. Слева, наверное, кинотеатр: на стене аляповатые афиши. Справа — памятник Ленину, вытянувшему руку с зажатой кепкой куда-то вдаль и ввысь. А прямо перед ним двое милиционеров: один здоровенный, мордатый, румяный, русоволосый, смотрел на Сеньку равнодушно, без эмоций, немного щурясь от заходящего солнца, свет которого падал ему прямо в глаза, а второй среднего роста, худощавый, брюнет, с жиденькими усиками, смотрел на Сеньку, улыбаясь, но глаза при этом были злые-презлые. Оба лет тридцати, оба сержанты.

— Где я? — почему-то голос сорвался, и вопрос прозвучал хрипло.

— Я же говорю, напывся, — сказал тот, что поддерживал Сеньку. — А запаха нету вроди, — он наклонился поближе и втянул воздух. — Точно нету, нэ пахнэ.

— Ты кто? — наконец, подал голос второй милиционер. У этого голос был пониже, и пахло от него смесью табака и семечек, от чего тошнота подкатила колючим комком к горлу снова.

— Я? — растерялся Семён.

— Ну не я же, — хохотнул русоволосый. — Кто я, мне известно. Ты. Фамилия, имя, отчество.

— Шумов... Шумов Семён... Андреевич, — ответил он, запинаясь: из головы почему-то вылетело даже собственное имя.

— Документики есть, Семён Андреевич? — продолжал мордатый.

— Нет документов, — похлопал по карманам Сенька. Паспорт остался в куртке, в кармане лежал только его новенький пропуск, на котором была фотография и его фамилия, имя и отчество. — Послушайте, а какой сейчас год?

— Саня, так вин таво, — усатый покрутил пальцем у виска. — С Октябырьского втик.

— Ничего я не «таво», — вдруг обиделся Сенька. — Мне в Москву срочно надо. Где у вас вокзал? И скажите мне, наконец, где мы находимся?

— Сейчас узнаешь, — сказал мордатый. — Точно с Октябрьского сбежал. Сейчас мы тебя туда и прокатим.

Надежда

Пятнадцатикопеечной монетки хватило бы на три поездки в метро. Это Надя узнала на «Смоленской». Там же она и разменяла свою монетку на три пятачка, прошла через древний турникет и оказалась в метро.

Второй час она уже ездила по кольцевой, пытаясь найти выход из положения. Не на вокзале же ночевать: там холодно и, в конце концов, обязательно начнут проверять документы. Хотелось в туалет, а туалетов в московском метро и в две тысячи двадцать первом году не было. А в тысяча девятьсот восьмидесятом и подавно.

Сидевший рядом с ней мужчина заметил, как она смотрит в газету, которую он читал, и, выходя, оставил её Наде. «Правда», сегодняшняя, двадцать второго марта восьмидесятого. Её перебросило ровно на сорок один год назад. За семнадцать лет до рождения. Газета, конечно, фигня полнейшая: трудовые коллективы, партийные организации, социалистические обязательства, доярки, токари какие-то. Как такое можно читать? Она просмотрела ее дважды и собиралась уже свернуть в трубочку, но вдруг посмотрела еще раз на последнюю страницу. Внизу были напечатаны два некролога. Надя разгладила газету и улыбнулась. Она знала, куда ей надо ехать.

Семён

Отделение милиции оказалось совсем недалеко, в паре кварталов. Сеньку даже не запихнули в обезьянник, посадили на стуле в коридоре возле дежурного и велели ждать. Дежурный на Сенькины вопросы не отвечал, отмахнулся только и продолжил что-то писать. Впрочем, скучать долго не пришлось: не успел он толком отогреться, как пришел усатый сержант и, схватив Сеньку за локоть, повел на выход.

— Вот, садись, — открыл милиционер заднюю дверь «уазика». — Прокатимся сейчас. Вернешься домой.

За руль сел здоровенный Саня, долго прицеливался, прежде чем вставить ключ зажигания, но, наконец, машина завелась и они поехали. Покружились немного по частному сектору, потом выехали на дорогу, вроде как за городом, но, проехав мимо заболоченного пруда, густо заросшего сухим сейчас камышом, опять заехали в частный сектор и, еще пару раз повернув, остановились у какого-то крыльца.

Распахнув дверь, брюнетистый сержант легонько подтолкнул его внутрь, и Семён оказался в приемном отделении старой больницы, выглядевшей, будто декорация из сериала про советскую жизнь. Врач, полноватый мужчина лет пятидесяти в криво сидящей немного мятой шапочке, из-под которой торчали довольно длинные каштановые волосы, и халате, завязывающемся сзади, писал что-то, сидя у стола. Женщина в таком же халате, наверное, медсестра, вставляла в баночку, покрытую сверху марлей, термометры. Она первой и заметила вошедших.

— О, Сидоренко. Кого опять привезли? Без вас ни одно дежурство не проходит, — ворчливо сказала она, поставив баночку с термометрами в шкаф. — Где же вы их находите?

— Так ваш клиент, наверное, Тимофеевна, — улыбаясь, сказал усатый. — На площади Ленина раздетый на асфальте сидел, спрашивает, где находимся и какой год. Не пьяный, без запаха, — добавил он уже доктору, поднявшему голову от своих бумаг.

— Нет, этого не помню, — сказал доктор, пристально посмотрев на Семёна. — Таких у нас не было. Ты, парень, у нас в больнице лежал раньше? — спросил он.

— Ни в каких больницах я не лежал, — Сенька сам не понимал, почему его всё так бесит. — Послушайте, я сам не знаю, как я оказался на этой площади. Я должен был в Москве быть, а не у вас. Что это за город? И какой сейчас год?

— Вон как, — сказал доктор. — А зовут тебя как, помнишь?

— Помню, Шумов Семён.

— А сколько лет тебе, Семён? — доктор задавал свои вопросы участливо, будто сочувствовал Сеньке, оказавшемуся в такой непростой ситуации.

— Двадцать семь, — не задумываясь, ответил Сенька.

— Это хорошо, что двадцать семь, — почему-то улыбнулся врач. — Это в каком году ты родился, получается?

— В тысяча девятьсот... — начал Семён и вдруг запнулся. А вдруг переброс получился, как говорил Гришка, то в каком году он должен был родиться? — Не помню.

— ... пятьдесят... — подсказал доктор, но запутавшийся в цифрах Сенька не смог продолжить.

— Ну, а кто же руководитель нашего государства? — снова участливо спросил доктор.

— Пу... — уверенно начал Семён, но снова запнулся. Фамилия руководителя государства сейчас точно начинается не так. Но вспомнить, кто же был у руля в восьмидесятом, он не мог и ляпнул наугад:

— Андропов?

Надежда

Алексеевну, уборщицу из продуктового магазина, в котором Надя работала несколько месяцев сразу после детдома, она вспомнила, глядя на некролог: там как раз писали о какой-то Марии Алексеевне. Тогда она и вспомнила, что Алексеевна рассказывала, подкармливая ее в подсобке после работы, что проработала в этом магазине с конца семидесятых, без перерыва. «И при социализме, и при капитализме, и при всех хозяевах, — говорила уборщица, — без меня тут уже никак ». А жила она все эти годы в коммуналке, на двенадцати метрах, одна-одинешенька. Потому что кому нужна горбатая и полутораглазая баба? «А полутораглазая, девонька, — смеялась она, — потому что глаз у меня вроде и есть, да только он ни хрена не видит». Она была очень позитивная: эта страшная с виду старуха, во всем находила хорошее, даже в собственном уродстве.

Надя молилась своему безымянному богу, чтобы Алексеевна оказалась на месте и ее рассказ не приняла за сказку. В гастроном номер какой-то она забежала, стуча от холода зубами и толкнув дверь негнущимися пальцами. Алексеевна была на месте, подталкивала шваброй к выходу какого-то забулдыгу. «Вовсе не старуха, — подумала Надя, — ей лет тридцать всего, наверное», прислонилась к стене и заплакала.

— Ты что, девонька? Что ж ты раздетая из дому вышла? Губы вон синие все, задубела, небось. Не май-лето на дворе, думать надо! — Алексеевна, увидев Надю, забыла о пьянчужке и стояла перед ней, не выпуская швабру из рук. — А ревешь что? Ай обидел кто?

— Как же я тебя люблю, Алексеевна, — всхлипывая, сказала Надя, наклонилась, обняла уборщицу и зарыдала во весь голос.

Семён

Доктор спрашивал Сеньку о разных вещах, интересовался всякими пустяками, между делом заставил раздеться, ощупал голову, выслушал сердце и легкие, измерил давление антикварным ртутным тонометром, постучал по коленям молоточком, заставлял следить за ручкой, а Сенька терпеливо сносил эти обследования, полагая, что уж такой умный человек (в отличие от ментов) разберется и отпустит его.

Наконец, доктор закончил расспросы, разрешил одеться и спокойно сказал:

— Товарищи милиционеры, вы свободны. Виктория Тимофеевна, оформляйте молодого человека во второе отделение.

— Диагноз какой писать, Виктор Павлович? — спросила медсестра, открывая пухлый гроссбух.

— Напишите «Органическое расстройство личности с когнитивными нарушениями». Для начала хватит, а там видно будет.

— То есть как это «оформляйте»? — встрепенулся Сенька. — Меня нельзя, мне в Москву надо! — и, вскочив со стула, попытался обойти негодяя, обманом втершегося ему в доверие.

Доктор тяжело вздохнул и сказал:

— Кубик тизерцина в мышцу, Виктория Тимофеевна. Товарищи милиционеры, поможете? — спросил он усатого, не успевшего еще открыть дверь.

Через несколько минут почти спящего Сеньку выгрузили из милицейского «уазика» у крыльца отделения, двое больных под руководством старенькой санитарки затащили его внутрь, раздели и бросили на кровать. Вещи санитарка побросала в старую наволочку, прицепила бирку и бросила в ванной комнате в угол.

Надежда

Одна из продавщиц начала качать права, мол, зачем Алексеевна тащит чужачку в служебное помещение. Прикрикнув на продавщиц, та отвела Надю в подсобку, вытерла ей лицо и напоила чаем с печеньем.

— Успокоилась? — спросила уборщица, убирая в сторону чашку. — Ну, рассказывай, откуда ты меня знаешь? Потому что я тебя, хоть убей, не помню.

Надя даже не думала о неразглашении — расписки остались там, в двадцать первом году, и рассказала всё. Поохав, Алексеевна сказала:

— Ничего, бывает. Живи у меня пока. Ишь, даже метры мои знает! Спать найдем где, с голоду не сдохнешь. А одежку какую-нибудь сейчас подберем Ты здесь посиди, я закончу — и пойдем.

Надя даже задремала, лежа на мешках с сахаром. Алексеевна принесла ей старый ватник и дырявый пуховый платок.

— Готова, путешественница? Тогда пойдем.

____________________________________

* Подавляющее большинство населения в этой местности разговаривает на суржике — смеси русского и украинского языков, при этом строгие словарные нормы отсутствуют, один и тот же человек совершенно спокойно употребляет как украинизированную русскую форму слова, так и русифицированную украинскую. Выучить суржик по этой причине невозможно, с этим надо родиться. Для удобства читателей все диалоги будут автоматически переведены на русский.