4 июня 1980 года

Семён и Надежда

К вечеру Сеньку подняли наверх, в терапию, долечиваться. Насчёт лекарств Андрей Григорьевич сказал не беспокоиться: где бы ни был пациент в этой больнице, он его найдёт, осмотрит и все сделает как надо.

Надя одной рукой схватила сумку с немудреным скарбом, накопившимся за время пребывания в реанимации, а другой держала под руку Семёна, еще не вполне уверенно держащегося на ногах, но при этом категорически отказавшегося, чтобы его везли на каталке, и шагнула в сторону лифта.

«Всё поближе к воле», — бормотал Сенька, подходя к выходу. За неполные сутки после пробуждения отделение реанимации ему не понравилось очень сильно.

Лифтом управляла дама, достойная занять самое малое место дворецкой в поместье. Накрахмаленный кипенно-белый халат торчал настоящей броней, монументальная укладка на голове, на которую был потрачен не один флакончик лака, так что при любом движении казалось, что свободные пряди волос могут зазвенеть. Дополняли образ ярко-оранжевая помада и ядовито-синие тени. Она величественно открыла дверцу изнутри, мгновенно отступив с дороги, но при этом высясь рядом с проемом, чтобы никто не забывал, кто здесь хозяин.

— Отходим от двери, — громко и отчетливо произнесла лифтерша. — Сейчас начинаем движение, — после чего закрыла дверь. В это время зазвонил телефон и она отработанным годами филигранным изящным движением подняла трубку: — Грузовая лифтовая кабина, слушаю! Нет, прямо сейчас у нас транспортировка больного на третий этаж. Когда кабина освободится, я обслужу ваш вызов, — и, открыв лежащую на стуле тетрадку, что-то в ней записала, нажала кнопку третьего этажа и они, наконец, поехали. Надя мельком взглянула в открытую тетрадь, где четким каллиграфическим почерком были записи «1 — 3 этаж, 1 б-й, 2 сопр.».

Выходя из лифта, вместо спокойной больничный обстановки они увидели настоящую битву. В небольшом холле, разделяющем два отделения, несколько женщин, зажав в углу мужчину лет семидесяти, били его по щекам, сопровождая побои криками о том, что в чужой туалет ходить нельзя, а писать в нем на пол — тем более. Группа поддержки мужчины, состоявшая из двух старушек и одного не очень бравого пенсионера, вяло пытались защитить своего товарища. Выбежавшая из лифта санитарка принялась разнимать дерущихся, но сначала внимания на неё никто не обратил: несмотря на звание слабого пола, женщины имели явный перевес.

Наконец, санитарка разогнала бойцовский клуб и повела Надю с Сенькой дальше.

— Третий день такое, — объяснила она. — В терапии один туалет забит, прочистить не могут, вот больные и начали ходить в гинекологию. А бабы в штыки — не ходите в наш сортир, не ваша территория. Вот они и собираются в кучки, чтобы отбиться. Дурдом, что сказать. Но туалет сегодня прочистят, обещали уже.

***

Сенька отправил Надю домой. Посмотрев, как она пытается устроиться поудобнее на стуле у его кровати, он возмутился:

— Нечего тебе здесь делать. Отдохни, ты же хуже меня выглядишь, хоть поспи в человеческих условиях. До туалета я и сам доберусь как-нибудь. Всё хорошо уже, Надюша. Всё хорошо, правда. Завтра зайдёшь.

Надя пыталась сопротивляться, больше для порядка, но понимала, что отдохнуть ей все-таки надо.

Она вышла из больницы и потихонечку побрела к дому. Надя просто наслаждалась тем, что всё сделано как надо. Как и должно был. Никого не подвела. Ни Сеню, ни себя. Теперь... да не хотелось даже думать, что теперь. Главное, что плохое позади.

Подходя к подъезду, она услышала голос Груни. Алексеевна сидела, нахохлившись, среди членов редколлегии устного средства массовой информации и, похоже, уже успешно втерлась в доверие к местным бабулям. По крайней мере, внимание ей было обеспечено и ее монолог никто не перебивал.

— Глянь, Агриппина, идет племянница твоя, — заметив Надю, сказала одна из соседок. — Недолго сидеть пришлось.

***

— Давно ждешь? — спросила Надя, пока они поднимались по лестнице.

— Так сегодня только приехала, — прокряхтела Груня сзади. — Я ж в Петушки ездила. А вы сами-то куда подевались? Женщины говорят, не было ни тебя, ни Сени.

— Сеня в больнице лежит, — устало ответила Надя, пытаясь выудить ключ из сумочки, который зацепился за подкладку пружинным кольцом и теперь ей пришлось прилагать усилия, чтобы не порвать сумочку. — Воспаление легких. На неотложке увезли.

— Да ты что? — воскликнула Груня. — Вот беда же... — и она всхлипнула.

— Уже всё нормально, считай, вылечили, — Надя наконец-то достала ключ и открыла дверь. — Заходи.

— Да что хоть было? — продолжила причитать Алексеевна, закрывая за собой дверь. — Никто толком ничего не знает, спасибо, сосед-летчик сказал, что вроде на скорой повезли... А я же ни сном, ни духом...

И тут Надя прямо физически почувствовала, как из нее куда-то исчез стержень, державший ее всё это время. Она прямо в прихожей осела на пол и зарыдала:

— Грунечка, любимая, да он же чуть не помер там, в этой больнице! Ты не представляешь, что это было, я же сидела и смотрела, как из него жизнь вытекает, Груня, Груня... Я же без него остаться совсем могла, ты знаешь хоть, любимая моя? Он же чуть не ушел там от меня! И я же сделать ничего не могла! Как же так, за что мне такое? Ведь я же только нашла его! И он там лежал и умирал, Грунечка! Да я ж ему всё бы отдала... Люблю его, Грунечка!

Алексеевна, всхлипывая, прижала к себе Надю, сев рядом с ней на пол, вытирала ей и себе слезы каким-то платочком. Неизвестно сколько они так просидели, то успокаиваясь, то вновь начиная рыдать.

— Ну всё, поплакали? — сказала Груня. — Хватит слезы лить. Хорошо, что он жив. Я поесть приготовлю что-нибудь, а ты сходи, помойся, переоденься. Давай, Надюша, сил надо набираться.

Уже потом, когда Надя, осоловевшая от съеденного, расслабленно прихлебывала чай, Груня вдруг внимательно посмотрела на нее, встала со стула, подошла поближе, зачем-то потрогала Надино ухо, и даже вроде как понюхала. Задумавшись немного, Алексеевна вдруг широко улыбнувшись, сказала: — Поздравляю, красавица моя. С прибытком будешь. Молодец, — и погладила ей живот.

— Ты о чем хоть, Груня? — недоумевающе спросила Надя. — Какой ещё прибыток?

— Бабий прибыток. Ты беременная. Вот радость-то, Надюшенька. Услышал господь мои молитвы!

— Как это беременная? — растерянно переспросила Надя. — Да не может такого быть! Что-то ты путаешь, Груня! Мы же... У меня же... — и она замолчала задумавшись. — Это все из-за нервов, да и задержка небольшая совсем, — неуверенно сказала она. — Сейчас отдохну пару дней, все будет нормально. Так бывало и раньше... Не, ну не может такого быть...

— Ничего я не ошибаюсь, — обиженно оборвала её Груня. — Я в таком не путаюсь никогда. У меня нюх на это дело работает как надо!

— Как же так? — переспросила Надя, опираясь на спинку стула.

— Вот так! — передразнила её Груня. — Праздник у нас. Ему-то когда скажешь? Ты на ногах хоть держишься? А то сейчас сама упадешь и стул поломаешь!

— Да стою я, стою. Про стул она переживает. Скажу, может, позже чуть, — ответила, немного подождав, Надя, доставая из шкафа свежее постельное белье. — Успеется. Мне самой еще надо подумать об этом.

5 июня 1980 года

Надежда и Семён

Утром Сенька стал требовать выписать его домой. Оказалось, что накануне вечером разыгралась еще одна эпичная битва за туалет гинекологии, результатом которой стала чья-то сломанная рука. Сенька был непреклонен:

— Есть здесь гречневый супчик на воде с переваренными макарошками толку мало. Сил это не придаст. Скажи им, что мы уходим. Больничный не нужен, бумаги свои пусть себе оставят. А здесь, в этом гадюшнике, только новую заразу зацепить можно.

— Ну подожди, рано еще, ты же слабый еще, — попыталась успокоить его Надя. — Может, еще побудешь здесь? Хоть пару дней?

— Сказал нет, значит нет. Здесь мне только хуже будет, — настаивал на своем Семён.

— Надо тогда с врачом поговорить, что он скажет, — продолжила упрашивать его Надя.

— Вот и договаривайся с ним. Врач придет и домой, ничего страшного не случится. На месте посмотрит, что надо — сделает, — отрезал Сеня.

— Давай я хоть за вещами твоими съезжу, переодеться... — предложила Надя.

— Надь, ну какие еще вещи? Забудь. В чем одет, в том и пойду. Вон, возле ворот машину поймаем — и через десять минут дома. О чем хоть думать?

— Ладно, жди, — встала Надя. — Схожу, с доктором договорюсь, — и она, взмахнув сумочкой, вышла из палаты.

Андрей Адрианов

Девушка Надя пришла выписывать Шумова. Плотно прикрыв за собой дверь, она села напротив Андрея Григорьевича и молча достала из сумочки конверт.

— Держите. Надеюсь, на квартиру хватит. Мы уходим. Флакончики остальные вы мне сейчас отдадите. Адрес Семена у вас на истории записан. Сегодня вечером ждем вас на консультацию. И потом еще, сколько надо будет. Договорились?

В Наде уже не осталось и следа от той растерянной девчонки, которая всего несколько дней назад умоляла его спасти парня. Теперь она выглядела уверенной в себе, как персонаж из фильма про заграницу.

Андрей на секунду задумался, почему у него возникло такое ощущение, и он понял: просто она... она очень неправильная... Эта улыбка, этот голос, уверенность... Какое-то всё несоветское, что ли.

Кто же она? Деньги есть, связи на самом высоком уровне — история с таинственными лекарствами тому подтверждение. Но Шумова по неотложке привезли в обычную больницу, а не в ЦКБ. Может быть, они шпионы иностранные?

— Ждем вас вечером, Андрей Григорьевич, — оторвала его от размышлений Надя и ушла, так же плотно прикрыв за собой дверь.

Выдвинув ящик письменного стола, в который он смахнул конверт, Андрей достал из него единственную пачку, перетянутую зеленой резинкой. Сотни. Сто купюр сотенных. Десять тысяч рублей. Его зарплата года за четыре, наверное. Этого на квартиру точно хватит. Может, даже на трешку. И пускай они хоть инопланетянами окажутся, не только шпионами. Не его это дело.

Интересно, что скажет жена?

6 июня 1980 года

Семён и Надежда

— Так, Сеня, хватит бежать! — взмолилась Надя, запыхавшись. — С тобой даже гулять невозможно! Сам вон мокрый уже!

Ей еле удалось упросить Сеньку не бегать хотя бы с неделю. Для гарантии она пошла с ним на прогулку. Минут за сорок неспешной, по мнению Семена, ходьбы, они отмахали уже километров пять и останавливаться он не собирался. Но на их пути возникло неожиданное препятствие: на тротуаре увлеченно беседовали двое мужчин, обойти которых ну никак не получалось. Семён негромко кашлянул, пытаясь привлечь к себе внимание, но рассказчик продолжил увлеченно рассказывать свою историю, отчаянно жестикулируя:

— Нет, ты представляешь, Коля, я еду себе спокойно, ну, километров семьдесят, может. Выехал из Казани после трех, наверное, то одно, то другое. Задолбался просто, еду не спеша. И тут меня «Камаз» нагоняет. Нагло так, тварь, поравнялся — и сбоку пристроился. Я это дело просек, но еду дальше, будто и не вижу его, держу свою скорость. Мало ли придурков на дорогах? На всех внимание обращать, что ли? И вдруг — хренак, а впереди у меня мотоциклист, как из ниоткуда, и ровно так прет, впритирочку, ну метр передо мной, не больше. Я ему сигналю, а он хоть бы хны. Тут меня пробрало, Коля, «Камаз» сбоку подпирает, этот хрен спереди, смотрю в зеркало, а сзади еще один мотоцикл. Грамотно так, суки, в коробочку взяли. А я еду, только мысль, что всё, Вася, откатался, в голову лезет. Смотрю, а впереди обочина чуть пошире, я и рванул вперед, рядом с мотоциклистом прошел, вот веришь, в сантиметре мелькнул. Рванул со всей дури, как в плохом кино, Коля. Свернул потом на грунтовку где-то, отдышался. Хорошо, хоть переодеться было во что, мокрый весь как мышь. Нет, я это так не оставлю. Надо сегодня же связаться с журналистами...

Сенька кашлянул еще раз. Рассказчик, красивый, темноволосый, очевидно, привыкший находиться в центре внимания, холеный, даже можно сказать, породистый, усач, одетый в неимоверной красоты белые брюки и ослепительно белую же рубашку, наконец, обернулся.

— Извините, — сказал Сенька, — история, конечно, интересная, но нам бы пройти.

Собеседник усача, которого тот называл Колей, рассмеялся:

— Вот, Василь Палыч, тебя уже и слушать никто не хочет. Сик транзит, как говорится. — он шагнул в сторону. — Проходите, конечно же, молодые люди.

Замечание про то, что неизвестного Василь Палыча никто не хочет слушать, смутило того, даже торчащие перед этим вверх кончики его ухоженных усов опустились и он сразу как-то поник. Надя, проходя мимо, улыбнулась ему и сказала:

— Да не переживайте, всё у вас будет отлично, вот увидите! Хорошего вам дня!

Странным образом дежурная мантра из будущего вызвала ответную улыбку у Василия Палыча и он только сказал вслед немного растерянно:

— Спасибо.

***

Саня Григорьев оказался в общежитии. Наверное, проходил мимо вахтерши, потому что ждали, пока его позовут к телефону, недолго.

— Во, здорово, что вы нашлись. А то я не знаю, где и искать вас, Сеня дома уже? — зачастил Саня. — Отлично, завтра едем на шашлыки. С вас только присутствие. Где встречаемся?

— На Полежаевской, — ответила Надя.

— Всё, завтра в девять на Полежаевской, со стороны Куусинена. Оранжевые «Жигули» второй модели, номер двадцать восемь — семьдесят. Как такси на Дубровку! - засмеялся Саня. - Не опаздывайте!

— Завтра на шашлыки едем, — сообщила Надя. — Григорьев на оранжевых «Жигулях».

— Я уже согласен, — ответил Сенька. После болезни аппетит у него был отменный. Грунина доставка разлетелась, будто ничего и не было, и Надя начала подумывать о поездке на рынок за продуктами, а то скоро дома есть нечего будет.

7 июня 1980 года

Семён и Надежда

Оранжевые, как спелая морковка, «Жигули» уже ждали их на углу Хорошевского шоссе и Куусинена. Саня Григорьев сидел на переднем сиденье рядом с незнакомым парнем.

— Знакомьтесь, ребята, это Костя Кротов, — сказал Саня. — Коллега мой, собачник.

— Ты, Саня, когда это из пепсов в собачники перебрался? Таких коллег у меня пол Москвы, — засмеялся Костя. — Значит, план такой: сейчас в Перово заедем, там у нас мясо и Адольф, а потом двинем за Реутов, там место для шашлыков отличное.

— А что, у нас есть выбор? — улыбнулся Сенька. — Ради шашлыков мы на всё согласны.

Адольф оказался черной как уголь немецкой овчаркой. Обнюхав сначала Надю, потом Сеньку (и не обратив внимания на Саню Григорьева), он осторожно забрался на заднее сиденье и умостился посередине. Казалось, на его морде появилась довольная улыбка.

— Вы не бойтесь, он неагрессивный, — сказал Костя. — Его выбраковали, усыпить хотели, а я уговорил и себе взял. Он же умный, гад, всё понимает, разговаривать только не хочет: боится, что я его работать заставлю. Да, Адольф?

Немец довольно гавкнул, оглянулся и по-хозяйски положил голову Наде на колени. Так они и доехали до таинственного «отличного места».

Уже расставили раскладные табуретки, и собрали самодельный мангал из настоящей нержавейки, и разожгли привезенные с собой дрова, а Костя начал нанизывать на шампуры красивые, как на картинке куски мяса, перемежая их кольцами лука, как на полянке появился какой-то странный парень с лопатой в руках. Судя по состоянию одежды, последний раз он мылся прошлой осенью, когда случайно попал под дождь. В спутанных волосах не исключалось наличие живности самых различных масштабов, вплоть до небольшой колонии котят. Он долго выбирал место, оглядываясь, воткнул, наконец, лопату в землю, предварительно поплевав на руки и, подняв голову, крикнул:

— Мама, неси картошку, будем сажать! — после чего начал копать.

Естественно, никакой мамы с картошкой поблизости не наблюдалось. С посадочной деятельности парень переключился на разговоры с небом, на котором, судя по всему, находился его друг Лёша, задолжавший два рубля с мелочью.

— Только не это, — потряс головой Сенька. — Еще один день в сумасшедшем доме я не выдержу.

Адольф подошел к незадачливому огороднику, чихнул, сбитый с толку ядреным запахом, и как-то бочком отбежал в сторону.

Григорьев попытался отогнать сумасшедшего, опасно приближавшегося к мангалу, но слова на того никак не влияли.

— Костя, я его в Реутов свезу, в отделение, испортит же, гад, всё удовольствие, — предложил Саня.

— Вези, конечно, — вздохнул Костя, не прекращая священнодействовать с шампурами. — Возьми только в багажнике пленку, а то провоняет всю машину, Адольф исчихается потом.

К Наде подошел Адольф и вновь положил ей голову на колени. Она погладила его черную голову, улыбнулась чему-то и спросила у Сеньки:

— Ты как думаешь, если вылетим в Ленинабад послезавтра, не поздно будет, чтобы на месте успеть разобраться?