7 мая 1980 года

Надежда и Семён

Утром Надя нашла на антресолях пожелтевшую от времени пластмассовую коробочку с надписью «Аврора» и двумя ручками: «Громкость» и «Программы». Сзади из коробки свисал шнур со странной вилкой.

— Это что, приемник какой-то? — спросила она, рассматривая ее со всех сторон. — Ну да, вот и на вилке написано - «Для радио».

— Дай посмотрю, — сказал Сенька. — Я на кухне розетку такую видел.

Воткнутый в розетку девайс заработал и выдал аж три программы при переключении. Надя обтерла на нем пыль и поставила на кухонный подоконник.

Ровно в полдень, как только строгий мужской голос произнес: «Передаем сигналы точного времени», под окном кто-то весьма назойливо начал демонстрировать возможности звукового сигнала своего автомобиля.

— Саня приехал, — заметила Надя, выглянув и взмахнув рукой глядящему в окно Григорьеву. — Детство в заднице по-прежнему играет.

— Я пойду тогда, — сказал Сенька.

— Интересно, пойдет он. А меня подождать не хочешь?

— Так я куплю тебе всё, по списку, мы же говорили, — замялся он.

— А бельё ты мне тоже выберешь? Размер как показывать будешь, ладошкой? — насмешливо спросила Надя. — Я уже собрана, ждать меня не надо. Ключ не забудь.

Сеньке только и осталось смотреть, как она обувается в свои старенькие кроссовки и царственной походкой выходит из квартиры, в последнюю секунду нацепив на нос очки.

***

— Ну ты, Надь, дала жару. Он тебя будет вспоминать как страшный сон, — сказал Саня, когда они сели в «Москвич», забросив свертки с покупками в багажник.

— Нечего было пытаться мне всякое фуфло подсовывать, — тоном опытного шулера, которого новички попытались развести на дешевом фокусе, сказала Надя. — А то думает, что если сказал «Италия», то все должны упасть в обморок от восторга. Там в этой Италии негры с арабами на подпольных фабриках фигачат не хуже вьетнамцев, подделки только летят. Наши накупят этих футболок и штанов на вес, а тут, как же, Италия, плати. Плавали, знаем. Я на вещевом рынке почти год торговала, сама про Италии рассказывала.

Сенька, спокойно купивший немного одежды и кроссовки, сидел молча. Праздника в душе от покупки не было. Что тут особенного? Ну купил вещи, и ладно. Но Надя, да, дала жару. Она выворачивала вещи наизнанку и моментально находила мелкие огрехи, выставляя их неимоверным браком, при этом удивляясь, что за такое надо еще и деньги платить. Продавец, маленький невзрачный парень лет тридцати, сначала взбрыкнул и даже хотел их выгнать, но Надя тут же рассказала, как должен вести себя продавец и кто тут главный. После этого деятель подпольной советской торговли вещи приносил с опаской и менял без единого слова.

— Слушай, Саня, останови у гастронома, продуктов купить надо, — попросил Сенька, показывая на магазин.

— И я с тобой, — заявила Надя. — А то сижу как в тюрьме. Хоть на людей посмотреть.

— Очки не забудь, — напомнил Саня.

Наверное, очки помогли Наде рассмотреть на полке невзрачные серовато-зеленые зерна по цене аж двенадцать рублей за кило.

— Бери кило, — толкнула она в бок Сеньку.

— Так они же необжаренные, — сказал он, — как мы их...

— На сковородке, — оборвала его Надя. — Ты кофе хочешь? Или только плакать будешь, как без него плохо?

Выйдя из магазина, Сенька отправился к машине со свертками, а Надя крикнула ему, что сейчас догонит и ушла в стоящий рядом хозяйственный. Сенька подождал с полчаса и отправился освобождать, если ее вдруг уже захватили в заложники. Как оказалось, вовремя, потому что кто-то же должен был помочь Наде унести тарелки, миски, ложки с вилками, кастрюлю, чугунную сковородку весом полторы тонны и невзрачную, даже немного помятую картонную коробочку с надписью «Кофемолка электрическая»

12 мая 1980 года

Семён и Надежда

Нормальный кофе получился с третьего раза. Ну, не совсем нормальный, но уже хотя бы не пережженный. Его можно было пить без непреодолимого желания вылить это варево в унитаз. Вот и сейчас Надя стояла у окна и медитировала с огромной кружкой условного американо в руках.

Все было хорошо. Нет, не хорошо. Другое слово. Спокойно, наверное. Вот это неспешное ничегонеделание, долгие завтраки, чтение под бубнеж радио с такими наивными передачами, вечерние прогулки с Сенькой по окрестностям Донского монастыря и по набережной до Воробьевых гор. Будто отпуск или каникулы, когда никуда не надо спешить.

Во двор на полной скорости, почти не тормозя, въехал милицейский уазик и с визгом затормозил у их подъезда. Из машины вышел Саня, еще в милицейской форме, полез на заднее сиденье, достал оттуда бутылку шампанского, что-то завернутое в газету, судя по форме, коробку с шоколадными конфетами и, улыбаясь от уха до уха, открыл дверь в подъезд. Уазик, фыркнув, развернулся и уехал.

Через минуту Григорьев требовательно позвонил в их дверь. Надя, вздохнув, поставила кружку на подоконник и пошла открывать. Саня, конечно, хороший парень, но его однообразные шуточки немного достали. Она сначала намекала ему, потом сказала прямо, что его ухаживания ее совсем не трогают, но милиционер будто не слышал.

— Ты откроешь? — крикнул Сенька откуда-то с балкона. — А то я тут...

— Открываю уже, это Григорьев, прямо с дежурства приперся, — проворчала Надя.

— Привет, а я всё слышу, — сказал Саня, заходя в квартиру. — Так, Надь, давай, шампанское в холодильник, накрывай на стол, сегодня праздник!

— Какой? Первый понедельник на этой неделе? Или день независимости Мозамбика? И что это ты раскомандовался тут? - удивленно спросила она.

— Так не у меня праздник, Надюша, — не обращая внимания на недовольный тон, ответил Григорьев. — У тебя. Так что на стол мечи, что есть в печи, меня целуй покрепче.

— Может, тебе еще и спинку в ванной потереть? С чего мне целовать тебя? — уперев руки в бока, возмущенно спросила Надя. — Вы там что, у себя на службе, перепились с утра?

— Вот, а насчет застолья уже вопросов нет. Это отлично! — Саня так и лучился энтузиазмом. — Радуйся, Надежда Новикова! Тебя уже никто не ищет. Совсем никто. Кроме одного безнадежно влюбленного милиционера.

— Да хватит уже балаболить, Григорьев! Как это «никто не ищет»? — недоуменно спросила Надя. — Ты же говорил, что искать будут, пока не найдут.

— Значит, нашли. И тебя, и Комарову. Отменили ориентировки, розыск, всё, будто и не было ничего. Так что, достоин я поцелуя?

— Да погоди ты уже! — отмахнулась она. — Как же так? Ну, допустим, Люську поймали, а меня? - Надя села и запустила пальцы в волосы.

— Знаешь, так бывает, — объяснил Саня. — Особенно когда висяк надо закрыть. Найдут труп бесхозный подходящий, организуют опознание правильно — и всё, дело закрыто. Может, чекисты тоже так сделали. Ну, потоньше, наверное, но суть такая. Им же тоже неохота с языком на плече понапрасну бегать. А начальство требует. Так что запросто. Радуйся свободе!

— Дай подумать, что ж ты приставучий такой! — прикрикнула Надя. — Ставь вон уже в холодильник свое шампанское.

— Что шумим? — спросил Сенька, входя в кухню. — Привет, Саня. Извини, на балконе баррикады разгребаю.

— Да вот, говорю Наде, что ее уже не ищут, а она меня за это целовать не хочет.

***

После обеда Григорьев потащил Сеньку в его комнату и они принялись о чем-то шептаться, время от времени так же тихо что-то шипя друг другу, не соглашаясь.

— Всё, подпольщики, я пойду прогуляюсь, чтобы вам не мешать. А то у вас тут секретики, как в первом классе, — сказала Надя из прихожей.

— Да мы тут... жулика ловить собираемся сегодня, — сказал Сенька, когда она уже начала открывать дверь. — Поэтому и тихо, на всякий случай.

— Прям интересно стало, — насмешливо сказала Надя. — Кого ловить собрались? Убийцу? Маньяка?

— Да ну, какого еще маньяка, — махнул рукой Семён. — Вора квартирного, там всё просто. Известно, когда придет, что возьмет. Саня его задержит, а я так, типа на стреме постою.

— Ну ладно. Ключ только возьми, а то вдруг вы до полуночи его ловить будете, а я спать уже лягу.

***

Надя поехала к Груне. Они не виделись уже дня три, наверное и она просто успела соскучиться. Несмотря на то, что она говорила Сеньке, что это Алексеевне нужна семья, себе Надя нехотя признавалась, что ей это надо не меньше, а, может, и больше. Просто она никогда не знала, как это: быть кому-то роднёй. А тут — Груня, такая смешная и заботливая. И умная, рассудительная. И одновременно с этим наивная какая-то, что ли.

Надя посмотрела на маленькие часики, которые купил ей Сенька. Магазин закрывался на перерыв через десять минут. Алексеевна предупреждала ее, что на работу к ней ходить не стоит, чтобы разговоров было поменьше и Надя села ждать ее на лавочке через дорогу от входа. Люди входили, выходили, вот у двери встала Груня со шваброй в руках, чтобы не впускать никого. Начался перерыв, уборщица со шваброй замелькала в зале. Надя пару раз приветственно махнула ей рукой, когда казалось, что та смотрит в ее сторону.

Наконец, мытье полов закончилось и через минуту Груня показалась на углу, но не пошла к Наде, а, взмахнув рукой, побрела куда-то в сторону. Удивившись странному поведению подруги, девушка поспешила за ней.

— Грунь, подожди, ты куда? — спросила она.

— Иди вперед, до деревьев, садись на лавку, — не поворачивая головы, тихо сказала Груня. — На меня не смотри, там поговорим.

Не оглядываясь, Надя дошла до небольшого скверика, села. Вскоре пришла немного запыхавшаяся Алексеевна.

— Позавчера приходили из КГБ, тебя искали, фотографии показывали. Я сказала, что знаю тебя. И что ты жила у меня, тоже рассказала. По-другому никак нельзя было. Возили меня, допрашивали, но я им больше ничего не сказала, — она не то закашлялась, не то засмеялась. — Думала, вчера припрутся, дома искать будут. А не угадала, никто не пришел, как забыли.

— Груня, меня перестали искать, — сказала Надя. — И меня, и Люську. Со вчерашнего дня как раз. Саня Григорьев сегодня приехал, сказал. Не знаю, почему. Вроде и радоваться надо, а мне все равно не по себе. Веришь?

— Верю, Надюша. Как не верить. Ладно, раз так, хорошо. Но ты ко мне не ходи пока. Я потом к тебе приеду, через пару дней, проведаю. Всё, иди, не мелькай тут, а то какая гадина увидит, мало ли что будет. Давай, давай, нету никого.

Надя встала и пошла по улице. Вроде, пока ее поиски были где-то там, далеко, казалось, что это как-то почти понарошку, не всерьез. Но тут... Будто ищейки прошли совсем рядом, дохнув в лицо. Она поежилась, и совсем не от холодного ветра. Настроение гулять совсем пропало. Надя оглянулась и поняла, что идет от метро. Дошла до перекрестка, повернула и пошла назад.

Боря Ефимов

Откинулся Борюсик всего три месяца назад. Вернулся в Одинцово, к матери. Казалось, она и не заметила возвращение сына: вечный праздник в их квартире не прекратился ни на секунду. Он вытерпел пьяные хари постоянно меняющихся собутыльников пару дней, отметился в милиции и подался в Москву, к своему корешку, Даньке Волку, с которым сидели вместе. Данька особо не обрадовался, хоть и не прогнал. Дела у него не шли совсем никак, менты перед Олимпиадой лютовали по-страшному, многие отправились назад на зону, не успев погулять как следует.

Волк сидел на мели, денег хватало только на еду, да и то, если особо не шиковать. А Борюсик мог внести в кассу всего двадцать рублей. Работать не хотелось, этого и на зоне хватало. Друзьям удалось пару раз увести чемоданы у зазевавшихся пассажиров на Киевском вокзале, но местные ребята быстро объяснили им, что чужакам здесь не рады. Пришлось отдать в качестве компенсации последнюю добычу и удалиться под насмешки. У пьяного обчистили карманы, пришлось убегать от его дружков. Добыча, восемь рублей, была настолько смешна, что хотелось плакать.

Но сегодня Боре повезло. Как в лотерею выиграл. У магазина он встретил старого, еще до отсидки, знакомого, Димку Ширяева. Тот был при деньгах, отвел Борю в пивнушку, купил две порции пельменей, литр пива. Поговорили, слово за слово, Дима посочувствовал, а потом предложил:

— Хочешь, могу дать наводку, поднимешь бабла немного?

— Чтобы на море хватило?

— Всё в твоих руках, — не сказал ничего конкретного Дима.

— И что надо сделать?

— Да фигня, в принципе. Надо заглянуть в одно место, забрать там кое-что. Остальное — твое. Хата упакованная, поживиться есть чем. В накладе не останешься.

— А что ж ты сам не пойдешь? — засомневался Боря. — Если там так хорошо всё?

— Да знают меня там, — объяснил Дима. — Очкую немного. А тебе что: зашел, взял, вышел. Вот и ключик есть, возиться не придется.

С одной стороны, хотелось на море: там всяко лучше, чем сидеть впроголодь в Москве, ожидая, когда тебя прихватят. Да и погодка в этом году — не май, а будто март. А хочется солнца, вина, доступных девчонок на пляже. С другой: что-то было не то в таком щедром предложении. Но море пересилило. Он взял протянутый ключ, положил его в карман и спросил:

— Ну, давай подробности: что, где, как?

***

Всё и вправду оказалось легко и просто, как и обещал Дима: и ключ подошел, и глазок в двери напротив оказался забрызган краской. И статуэточка стояла на виду, искать не пришлось. Он замотал ее в полотенце и бросил в прихваченную с собой небольшую хозяйственную сумку. «Ну, теперь на себя потрудиться надо», — подумал он и приступил к поискам. Может, кто поопытнее нашел бы больше, но и Борюсику хватило.

Открыл платяной шкаф, разворошил стопку постельного белья и между простынями нашел сто двадцать рублей. За второй дверцей, где висела одежда, улов был покрупнее: во внутреннем кармане одного из пиджаков лежало еще двести семьдесят рубликов. Этого хватило бы на месяц хорошего отдыха на море, но Боря решил искать дальше. Уж пошла халява, так пошла. Значит, что-то еще будет. Обязательно.

И чуйка его не повела: в баке с грязным бельем нашелся полотняный мешочек, в котором лежало не меньше десятка колечек и сережек. Присвистнув, он засунул мешочек в карман. На кухне нашел еще один пакетик с золотишком, в банке с рисом.

С крупными вещами Ефимов решил не заморачиваться: из рассказов домушников он помнил, что как раз на этом большинство и палится. Как там Дима сказал? Пришел, схватил, ушел — вот и вся премудрость. Так что Боря взял полотенце, вытер ручки на дверях и шкафу, отогнав соблазн прихватить замшевый пиджак, в котором нашел деньги. А вот ножик-выкидуху, лежавший на кухне, взял: очень уж он ему понравился. Богатая вещь, сразу видно, не то что фуфло с рукоятками из оргстекла, которое умельцы гнали на их зоне из мягкого металла по цене килограмм чая за штуку.

В прихожей он осмотрелся, не забыл ли чего, выключил свет, не забыв вытереть и выключатель. Открыл замок, бросил полотенце в сумку и потянул дверь на себя.

И тут же хорошее настроение улетело со свистом. На лестничной площадке стоял широкоплечий русоволосый парень лет двадцати пяти, который, улыбаясь, спросил: «А что это ты там делал?». Чуйка завизжала: «Мент!!!» и Боря, даже не думая, махнул сумкой перед лицом незнакомца, а когда тот поднял руку, толкнул его, нырнул в образовавшийся просвет и побежал вниз по лестнице, моля всех богов, чтобы только не споткнуться.

Надежда и Семён

Буквы на странице начали сливаться и дочитать сначала до конца главы, как она думала, не получилось. Надя встала из продавленного кресла, стоящего в углу, чтобы включить свет. Равик убил своего врага Хааке уже при электричестве.

Щелкнул замок и из прихожей она услышала голос Сеньки:

— Это я!

— Всё нормально у тебя? Есть будешь? Я суп с фрикадельками сварила.

— Ничего себе! Буду, конечно, — продолжил он уже из ванной. — Сейчас, руки только помою.

— Ага, хорошо, он, наверное, не остыл еще. Сейчас налью.

Надя пошла на кухню и, проходя мимо полуоткрытой двери ванной, краем глаза заметила, как Сенька снимает рубашку, испачканную чем-то бурым и тут же увидела на левом боку длинную резаную рану. Она мгновенно забыла про суп и влетела в ванную.

— Ты... что это? — показала Надя сначала на рубашку испачканную, конечно же, кровью, потом на рану.

— А, это? — переспросил Сенька так, будто она спрашивала о каком-то пустяке. — Ерунда, поцарапало немного. Жулик тот, которого мы с Григорьевым пошли ловить, Саню оттолкнул, ломанулся по лестнице, я его не пускал, так он ножик схватил, бросился на меня. Рубашку вот испортил, теперь на выброс только… - расстроенно сказал он.

— Сеня, ты совсем дурак или только притворяешься? На хрена тебе этот жулик сдался? А если бы... он тебя?... — Надя вдруг стукнула его по уху, сползла по косяку на пол и зарыдала, уткнувшись лицом себе в колени. — Что бы я тогда?... Ты хоть бы иногда думал!... Дурак ты, понял! Дурак! Да я же!..

Сенька присел возле нее, неловко гладя по голове и приговаривая:

— Надь, да что ты... Ну ничего же... Перестань, Надь...

Всхлипывая, она размазала слезы по щеке ладошкой и заплакала еще сильнее.

— Не смотри на меня, когда я реву, я страшная, — сказала она сквозь рыдания, обхватила Сеньку за шею и поцеловала в губы. Не удержавшись, они упали на пол, но Надя его не отпустила ни на миг и, не обращая внимания на ушибленный локоть, продолжала целовать, повторяя: — Дурак ты, Сенька...