10 мая 1980 года

Анатолий Карамышев

Несмотря на то, что вчера был праздник, никто из начальства даже не подумал, чтобы дать послабление. Но Толик как раз накануне ударно потрудился и ему осталось совсем немного, чтобы добить этот участок. Понятное дело, что на этом работа не закончится, но именно сегодняшний день был для него очень важен, потому что Лена отмечает день рождения. В прошлом году его не было в числе приглашенных, а подаренные на следующий день гвоздики она взяла с таким пренебрежением, будто он не цветы принес, а что-то совершенно ненужное, даже слегка неприятное. Но в этом году Толик получил приглашение. Да, пока он просто лейтенант, невелика птица, но начальник намекнул, что если Карамышев себя проявит, то за третьей звездочкой на погонах дело не станет, и Лена это оценила.

Старший лейтенант — небольшое звание, особенно для родителей Лены, папа которой трудился в высотке на Смоленской площади и с Громыко встречался по работе чуть не каждый день, а мама руководила чем-то большим и важным в министерстве здравоохранения, но должны же они оценить перспективы. И жилплощадь у него своя есть: тетя Аня, земля ей пухом, прописала Толю к себе, как только заболела. Теперь он завидный холостяк: москвич, обладатель двухкомнатной квартиры, кандидат в члены партии. За такого студентке третьего курса МГИМО не зазорно замуж пойти...

Осталось обойти четыре магазина: три продовольственных и один книжный — и на сегодня он свободен. Потом надо успеть заехать домой переодеться, забрать букет, со вчерашнего вечера стоявший на кухне в ведре с водой, положить в карман строгого венгерского костюма давно купленный подарок: коробочку с золотой цепочкой и кулоном с маленьким бриллиантиком и мчаться навстречу своему счастью.

На один магазин он отвел себе двадцать минут. Процедура отработана до автоматизма: собрать сотрудников, показать фотографии, обязать директора собрать отсутствующих на указанную дату и время, чтобы опросить их.

Поймать Новикову и Комарову лейтенант Карамышев не надеялся. Он понимал, что они не дуры, и должны давно раствориться на просторах Советского Союза. Страна большая, и в ней хватает мест, где прошлое смазливой девчонки никого интересовать не будет. Парализованного ниже пояса кандидата в члены Политбюро и оставшегося без руки и половины легкого первого секретаря ЦК грузинской компартии судьба этих бродяжек мало интересовала: карьера их была закончена, надо о здоровье думать. Но машина правосудия должна работать без сбоев и тот, кто хоть случайно стал помехой советской власти, должен ответить по всей строгости.

Но, как говорится, человек предполагает... В первом же гастрономе всё пошло не по плану. Заведующая, полноватая крашеная блондинка с химической завивкой и густо накрашенными полными губами, сначала привычно побледнела при виде красной книжечки, потом бросилась собирать сотрудников. Магазин быстренько закрыли, вытолкав немногочисленных покупателей, и начали проверять наличие сотрудников. Куда-то запропастилась уборщица и никто не мог ее найти. Более того, ни у кого не было никаких предположений, куда она могла деться. Махнув рукой, Карамышев начал опрос без нее. Все подходили по одному, заведующая заносила их в список (Толя гордился своей придумкой: так и не пропустишь никого, и перед начальством отчитываться легче) и ставила галочку, что человек опрошен, а сотрудник ставил подпись.

Вдруг со стороны служебных помещений что-то загрохотало. Впрочем, ни у кого, кроме лейтенанта, это вопросов не вызвало. Грузчик Артемьев, только что поставивший свою подпись, объяснил:

— Это уборщица вернулась. Дверь-то заперли, нет никого, вот она и ломится.

Через минуту в кабинет заведующей этот же грузчик («Как его фамилия? Антонов, что ли?») провел меленькую, метра полтора ростом, горбунью.

— Вот она, товарищ, Ерофеева, явилась не запылилась. Ты куда с рабочего места без спросу отлучаешься? Уволить за прогул недолго! — решила показать власть заведующая.

— Это я у кого спрашивать должна? У тебя, что ли? Да ты тут третья на моей памяти, и, сдается мне, не последняя. Не помнишь, куда предыдущие делись? Скоро они и тебя там встретят! — маленькая уборщица перешла в наступление и заведующая, как ни странно, сразу умолкла.

— Отпрашиваться надо, когда отлучаешься, — Карамышев был уверен, что заведующая сказала это, оправдываясь.

— По делу отлучаюсь. Сантехника вызвать, труба забилась. Мне ее прочищать, что ли? А вы вызовете, как же, допросишься вас. Всё самой приходится... Как за свое ходишь просить, — не успокаивалась уборщица.

— Ладно, Ерофеева, успокойся уже, хватит, — сказала заведующая. — Вон, подойди к товарищу, он задаст тебе вопрос и свободна.

— Лейтенант Карамышев, комитет госбезопасности... — Анатолий привычно взмахнул полураскрытым удостоверением.

Обычно этого жеста хватало для того, чтобы любые вопросы по поводу его полномочий у собеседника умерли в зародыше. Но тут случилось странное. Ерофеева внезапно крепко ухватила его руку и раскрыла удостоверение полностью.

— Ка-ра-мы-шев, — по слогам прочитала уборщица. — А-на-то-лий Ни-ко-ла-е-вич. Лейтенант. Пятьдесят четвертого году. Неженатый, — она вдруг подмигнула замершему от неожиданного вмешательства в привычный ход вещей Толе. — Что хотел? — и отпустила руку.

Лейтенант спрятал удостоверение во внутренний карман пиджака и показал на лежащие на столе заведующей фотографии.

— Вот этих людей никогда не видели?

Ерофеева, которую, как оказалось, звали Агриппина Алексеевна, посмотрела сначала на фото Комаровой и отодвинула его в сторону, отрицательно мотнув головой. Потом взяла фотографию Новиковой, посмотрела и улыбнулась:

— О, так это ж Надька!

— Вы... её знаете? — не веря своему счастью, спросил Карамышев. В голове мелькали мысли о досрочном звании (теперь уж точно), награждении, благодарности Юрия Владимировича.

— Конечно, знаю, — сказала Ерофеева, просто, будто речь шла не о самой разыскиваемой преступнице Советского Союза, а о сущей ерунде. — Она ж у меня жила.

— Всем покинуть помещение, — распорядился Толя и пододвинул к себе поближе телефонный аппарат. — Ерофеевой — остаться.

Номер начальника оказался занят, и лейтенант дрожащими от нетерпения руками крутил и крутил диск, пока не услышал в трубке знакомый хрипловатый басок.

— Кондратьев, — рыкнул в трубку начальник. Понятное дело, по этому номеру ему только подчиненные звонят. Для высших сфер у него другой аппарат стоит.

— Товарищ полковник, Николай Дмитриевич, это Карамышев, — выпалил в трубку лейтенант. — Нашел! Свидетельницу, по Новиковой, у которой она жила!

— Адрес! Где? Никуда не отпускай! Сейчас машину пришлю! — Анатолию показалось, что он слышит, как на том конце провода скрипит ручка, записывая адрес магазина.

— Николай Дмитриевич, разрешите? — решился спросить Толя.

— Что, Карамышев? Что хочешь проси, ты сегодня молодец! — полковник Кондратьев, наверное, тоже видел новые погоны и мысленно сверлил дырку под орден.

— Понимаете, Николай Дмитриевич...

— Да не мямли ты! Говори, что хотел! Ты офицер или школьница?

— У невесты день рождения сегодня... я бы хотел… понимаю, что… но...

— Сдашь свидетельницу и на сегодня свободен, — отрубил начальник. — Рапорт разрешаю завтра написать. К восьми утра у меня на столе чтоб лежал. Действуй... жених, — с отеческой усмешкой сказал полковник и повесил трубку.

Ерофеева сидела на краешке стула, косо стоящего по другую сторону стола и бесстрастно смотрела на Толю.

— Она тебе кто, родственница? — спросил он, чтобы не терять времени даром.

— Надька? Не, какая ж она мне родственница? — махнула рукой уборщица. — Я ее знать не знала. Она, наверное, того, с приветом, — для убедительности она покрутила пальцем у виска. — Ну сам подумай, пришла невесть откуда, раздетая, бросилась ко мне, говорит, Алексеевна, помогни, жить негде.

— Куда пришла? Домой к тебе? — уточнил он.

— Какое там домой? — удивилась Агриппина. — На работу пришла, прямо вот сюда. У девчат вон спросите, они видели, наверное. Кто, откуда — ничего не сказала. Я ж говорю, чудная девка, с приветом.

— А откуда она тебя знает? — продолжил Карамышев.

— Так меня тут все знают. Я в этом магазине сто лет работаю. Кого хочешь спроси.

Что-то подсказывало Анатолию, что тут ничего хорошего не светит. Хоть к Лене на день рождения отпустили, и то хорошо.

Агриппина Ерофеева

О том, что что-то случилось, Груня поняла, как только вернулась в магазин. Задняя дверь почему-то была закрыта изнутри, машина с овощебазы стояла у разгрузочной площадки, хотя грузчики должны были принимать товар. Она стукнула в дверь раз, другой - никого. Стукнула ногой, погромче. Открыл грузчик, Паша.

— Слышь, Грунь, мент какой-то приперся. Расспрашивает всех, фотки показывает, знает ли кто. Одна ты осталась. У заведующей в кабинете. Пойдем, проведу.

— А то я не знаю, куда идти.

— Да я предупредить хотел, там что-то про тебя Степанова с Гориной шептались.

— Пусть шепчутся, мне-то что? Спасибо, Паша.

В кабинете заведующей сидел молодой, в штатском, в сером костюмчике, волосенки прилизанные, рожа подхалимная — такой далеко пойдет. Подскочил к ней, махнул перед лицом красной книжечкой, да только Агриппина и не таких ловкачей за руку хватала. Прочитала всё сразу, но решила, что полуграмотной дурочке больше веры будет.

Лейтенант Карамышев разложил на столе уже знакомые фотографии: точно такие она видела на листовке, которую показывал Саня Григорьев, только эти качеством были получше, большие, на блестящей бумаге. Ей стало понятно, о чем шептались Степанова с Гориной: они как раз в тот день, когда Надя пришла, работали, теперь ждали, что скажет Груня, чтобы выслужиться, если что. У нее не оставалось другого выхода, кроме как схватить Надину фотографию и, ткнув в нее грязным пальцем (кагебист брезгливо поморщился) заявить:

— Так это ж Надька! Она у меня жила!

Лейтенантик аж подпрыгнул от радости, выгнал всех из кабинета, начал названивать кому-то. Мялся что-то, отпрашивался на день рождения невесты. Тютя, а не кагебист. Как их таких набирают туда? Расспрашивал, конечно, про Надю, но видно было, что мыслями уже далеко...

Скоро приехали двое других, тоже в костюмчиках, немного постарше. Дали переодеться и помыть руки, даже попросили прощения, что придется сумку осмотреть. Вежливые, заразы.

Повезли Груню как царицу, на черной «Волге». На заднем сиденье рядом с ней сел писаный красавец: лет тридцать пять, на висках уже волосы седые пробиваются, усики щеточкой, ровненькие, брови как щипчиками щипаные, одеколоном политый вкусным, не “Тройным”, заграничным, наверное. Думать ничего не думала, незачем уже. Говорить надо только правду, тогда не запутаешься. Не всю, конечно, но кто ж всё таким рассказывать будет.

Подъехали к обычному дому, остановились, тот, что спереди сидел, даже дверцу открыл ей, руку подал. Зашли в ничем не примечательный подъезд, поднялись втроем на лифте на четвертый этаж. Всё молча, будто не вместе. Усатый из кармана ключ вытащил, открыл, дверь простая, ручка краской испачкана, сам вперед зашел, показал, чтобы подождали. В комнате пошептался с кем-то, вышел, показал Груне рукой, куда идти.

Из мягкого кожаного кресла навстречу ей встал мужчина средних лет. Чисто барин какой-то: холеный, лицо властное, такой бровью двинет, все бегом исполнять кинуться. Поправил пиджак, поздоровался, представился: Николай Дмитриевич. Вежливый, собака. Пригласил сесть на рядом стоящее кресло, дескать, уважает. «Пряником брать собрался», — подумала Груня, усаживаясь поудобнее. Усмехнулась про себя, как она чудно, должно быть, смотрится сейчас: маленькая, ноги висят, в старенькой драповой юбке, уже не коричневой, а почти серой, красной кофте с подвернутыми рукавами, горб торчит, глаз бельмом покрыт, волосы из-под косынки торчат — натурально ведьма.

— Николай Дмитрич, — подала голос Груня. — Я разуюсь, ноги болят. Простите уж.

Начальник встал, подошел к ней и помог снять ботинки. «Вот это припекло им», — подумала она, но виду не подала, только смущенно улыбнулась, одергивая юбку, чтобы не были видны штопаные чулки. На этом вежество не кончилось: усатый принес здоровенный заварник, блюдо с баранками и шоколадными конфетами, поставил на низенький столик и ушел.

Начальник сам разлил чай по чашкам, предложил, мол, угощайся. А после чая началось. Николай Дмитрич всю душу из нее вынул. И про маму выспрашивал, и про родню в Петушках, и про соседей по квартире, и про работу в магазине. С подковыркой, с хитринкой: спросит, поговорит, а потом опять вернется, по-другому спросит. И чаек подливает, зараза, спрашивает, не устала ли Агриппина Алексеевна, не принести ли чего еще. А чего отказываться? Усатенький куда-то метнулся, привез сверток с бутербродами, яблоки. Сели, перекусили, а потом опять Дмитрич продолжил вытягивать из нее душу. Груня и отвечала, рассказывала, всё что было: и чем кормила, и что трусы даже купить пришлось, потому как у убогой и переодеться не во что было. И про Вадьку-алкаша рассказала, как тот несчастную девочку изнасиловать хотел. Жалела, что Надька сбежала и платок унесла. А платок хороший был, теплый, почти новый. А деньги не украла жиличка, так и остались на полочке под бельем двенадцать рублей лежать, значит, чистая душа.

Спросил еще, почему она не побоялась пустить странную чужую девчонку к себе. Груня засмеялась:

— Вы, Николай Дмитрич, на меня посмотрите, я сама кого хошь испугаю. Я кошку не завожу, боюсь, сбежит от меня. А тут живая душа, сама попросилась, хоть поговорить было с кем.

Самые подлючие и важные вопросы Дмитрич приберег напоследок. Он долго сокрушался, что несчастная девочка попала в нехорошую историю, ей бы помочь, да вот только найти никак не получается. Может, родня какая есть, не вспоминала?

— Рассказывала, как же, — первый раз соврала Груня. — Говорила, в Белоруссии у нее кто-то есть навроде. Не то Гродно, не то Гомель, точно не помню. Дайте мне чайку, Николай Дмитрич, и конфеток еще, в горле пересохло всё.

Второй и последний раз она соврала про то, что не видела девчонку больше никогда. Тут риска не было никакого: Ленка не расскажет, как оказалось, органы гнобят ее за брата-моряка, сделавшего ноги в Швецию, так что она из вредности молчать будет. А Валька-вертухайка последние три недели из запоя не выходит, там и спрашивать некого. Можно было, конечно, рассказать и про то, что Надя еще раз возвращалась, но Груня решила: хватит. Если что всплывет, скажет — испугалась, мол, простите дурочку. Да и начальник поскучнел, устал. Сколько пришлось языком болтать, а всё напрасно.

Домой ее на черной «Волге» не повезли. Только до метро подбросили. Дмитрич ушел, сославшись на дела, скупо поблагодарив за помощь, намекнул, что, может, придется еще встретиться. И ботинки самой пришлось обувать, никто уже не помогал. Ну и ладно, чай, не царевна, не больно-то и надо было.

Дома Алексеевна долго мылась под душем, будто пришлось целый день возиться в болоте, потом посидела на краю кровати, тихо напевая песенку про веселых соседей и хороших друзей, и уснула, счастливо улыбаясь.

11 мая 1980 года

Анатолий Карамышев

Он встал в пять утра. Сел, написал рапорт Николаю Дмитриевичу. Перечитал, поправил кое-где, переписал аккуратным каллиграфическим почерком. Это в школе Толя писал как курица лапой, а когда на горизонте забрезжила служба, то быстро понял, что надо всё делать как следует, тогда и результат будет. Покупал школьные прописи, выводил крючочки, пока пальцы не сводило спазмом, зато теперь любо-дорого глянуть.

Про вчерашний вечер старался даже не думать, чтобы не мешало сосредоточиться. Погладил только невольно щеку, в которую Лена поцеловала его на прощание. Да и с отцом ее, Виктором Матвеевичем, хорошо посидели. Серьезный разговор вышел, настоящий, мужской. И вроде как можно осторожно называть его будущим тестем. Главное, не налажать, чтобы на службе всё сложилось, а там со временем всё уладится.

Возле кабинета начальника он стоял уже в половине восьмого, переминаясь с ноги на ногу, того еще на службе не было. Полковник пришел, какой-то хмурый, будто сдувшийся. Увидев, как Анатолий шагнул навстречу, махнул, чтобы тот зашел. Рапорт взял, мельком пробежал глазами и небрежно бросил на стол.

— Садись, жди, — сказал он хмуро. — Сейчас подойдут остальные, объявление сделаю, — и принялся читать какие-то бумаги.

Планерка началась ровно в восемь, как обычно.

— Сегодня ночью в районе Ногинска из реки Клязьма выловили два женских трупа с признаками насильственной смерти, — ровным, без эмоций голосом, объявил полковник. — Один опознан как Комарова, второй принадлежит Новиковой. Комарову опознали по татуировке и шраму на спине. Так как трупы долго пробыли в воде, дактилоскопию провести не удастся. Принято решение оперативно-розыскные мероприятия прекратить.