4 мая 1980 года

Надежда и Семён

Нажраться вусмерть как-то не получилось. Они выпили по пятьдесят, ещё повторили — и... проболтали до полуночи. А полупустую бутылку «Русской» Надя запихнула назад в постоянно дребезжащий холодильник. Туда же отправилась и тарелка с недоеденными бутербродами, которую она, тщетно поискав глазами пакет, накрыла крышкой от кастрюли. Надя потом не смогла решить, кому из них не повезло больше. Ни одно из этих приключений повторить она не захотела бы ни за какие коврижки...

Сенька порылся в шкафу и выдал ей два полотенца и новую зубную щетку. Все Надины вещи остались у Груни. Да и какие там «ее» — всё, в чем она была одета, Алексеевна купила за свою грошовую зарплату уборщицы.

— Сень, а футболка хоть какая-то у тебя есть запасная? — Надя почему-то жутко стеснялась Семёна, но выхода не оставалось. — Или рубашка? Мне спать не в чем.

Сенька молча кивнул, снова полез в недра шкафа и вытащил белую футболку с эмблемой «Динамо», скорее всего, доставшуюся от Сани. Приняв душ и наскоро постирав нижнее белье, она прошлепала в спальню. До этого ей приходилось постоянно с кем-нибудь делить жильё, а тут — своя комната. Семёну она даже не пожелала спокойной ночи: у него свет уже не горел и было хорошо слышно посапывание.

У стены стояла пружинная кровать, широкая, полуторка, и не сильно продавленная, застеленная чистым белым, накрахмаленным бельем. Над ней даже висел ночник с выключателем-кнопочкой прямо над подушкой. Немного раздражал скрип пружин. Она улыбнулась собственной привередливости: у Груни она спала на ужасно старой раскладушке, тоскливо стонущей при любом движении. Сон не шел. Надя лежала, время от времени включая и выключая свет — просто, чтобы осмотреть еще раз комнату. Потом зачем-то потянула торчавший уголок обоев, оборвав широкую полосу. Тот, кто делал последний ремонт в квартире, явно был лентяем. Под обоями оказался еще как минимум один слой, на котором что-то было написано красным карандашом. Надя обрывала бумагу по кусочку, пока не увидела надпись целиком: «Мама, мы с тетей Дашей уезжаем в эвакуацию. Наш адрес: Арзамас, ул. Калинина, д. 17, Степанова Л.С. Настя, 25.VIII.1941». Надя выключила свет, мысленно пожелала удачи неизвестной девочке, вспомнила девичью поговорку «На новом месте приснись жених невесте» и, наконец, уснула.

***

Проснулся Сенька удивительно поздно для себя: часов в одиннадцать. Встал, натянул треники, доставшиеся от Сани. Он, конечно же, пытался купить себе хоть какую-то одежду, но это был тот еще квест. То, что висело в магазинах, вызывало у него только желание убежать от такого счастья, желательно подальше. То, что подходило, можно было купить, только отстояв в очередях, растянувшихся на сотни метров. На это у него не хватало терпения. Покупатели, вываливающиеся из кучи народа, толпящейся у прилавка, сияли улыбками от счастья обладания каким-то дефицитом, но Сеньку это бесило: тратить время на такое не хотелось. Григорьев обещал свести его с какими-то спекулянтами, у которых можно купить, по его словам, почти все. Деньги на покупки были, только Саню загоняли на работе: то с олимпийским усилением, то с мероприятиями по розыску таинственных злодеек, покусившихся на жизнь членов Политбюро и покупка вещей каждый раз откладывалась.

Улыбнувшись про себя тому, что вслед за Григорьевым начинает говорить фразами из инструкций, Сенька сам не заметил, как зашел в гостиную. Надю он застал сидевшей за столом в динамовской футболке. Она внимательно читала брошюрку про правила поведения испытателей.

Он слегка кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие. Надя оторвала взгляд от книги и улыбнулась.

— Доброе утро. Не стала тебя будить, извини. Не знала, во сколько ты просыпаешься.

— Доброе утро. Как спалось на новом месте? Я обычно раньше встаю, а тут..., — смутившись, сказал Сенька.

— Слушай, что ты как в гостях, — сказала Надя. — Когда проснулся, тогда и проснулся. Завтрак не остыл, я его не готовила. Ой, слушай, отвернись, пожалуйста, — вскрикнула она. — Мне надо переодеться. Зачиталась я что-то.

Семён посмотрел в окно и услышал, как отодвинулся стул, а Надя пробежала в спальню.

— Смотри, что я нашла, — позвала она его через минуту.

Сенька прошел в Надину спальню и увидел оборванный кусок обоев, на который показывала Надя.

— Ну вот, а ты говорила, что обои сто лет не клеили. Предпоследние — довоенные. Значит, этим — не больше сорока лет, — сказал он, прочитав надпись.

— Нету в тебе никакой романтики! — чуть обиженно воскликнула Надя. — Попробуй представить, что с ней могло случиться.

— Жива еще, наверное, — буркнул Сенька. — Писал, похоже, ребенок. Значит, сейчас ей лет пятьдесят, или немного больше. На пенсию собирается, внуков нянчит, клубнику на даче выращивает...

— Ладно, пойдем завтрак готовить. У тебя кроме яиц и колбасы есть еще что-нибудь?

— Нет, Надо сходить в магазин, купить, — снова смутился Сенька.

— Ни хрена ты там не купишь, кроме хлеба, — сказала Надя. — Надо на рынок ехать, мяса купить, фруктов, овощей. Как же хреново без телефона! Позвонила бы Алексеевне, попросила бы купить чего-нибудь.

Но тут в дверь кто-то постучал: раз, второй, сначала осторожно, потом посильнее. Семён подошел, посмотрел в глазок и начал отпирать замок.

— Не надо никуда звонить, вот она, сама за дверью стоит, — оглянувшись и увидев настороженный взгляд Нади, ответил он.

***

Когда Алексеевна выгрузила всё содержимое сумки на кухонный стол, доставая всё новые и новые свертки и упаковки, как фокусник бесчисленных кроликов из цилиндра, Наде показалось, что эта куча больше самой Груни.

— Грунечка, миленькая, спасибо за продукты, — обняла она Алексеевну. — Как же ты всё это дотащила?

— А что там тащить-то? — явно гордясь собой, ответила Груня. — Зашла на работу, бездельниц этих потеребила, они мне сумку и собрали. Рассчитаюсь завтра, ничего страшного. Зато глянь чаво я тут принесла: и сервелат финский, и масло новозеландское, и сыр с дырками! Я такого сыра сто лет не пробовала, прямо во рту тает. А вот еще глянь: икра. Так-то она бывает у нас, но заведующая как попробовала, сказала в зал не давать, чисто всю хотела себе оставить. Вот еще апельсины марокканские и бананов два кило взяла, только они еще зеленые, их в темноту засунуть надо, чтобы дозрели быстрее.

Сенька вдруг быстро вышел из кухни и вернулся, протягивая Алексеевне штук шесть двадцатипятирублевок.

— Спасибо вам огромное! Вот, Агриппина Алексеевна, возьмите, за продукты. Извините, что сразу не...

— Ты деньгами-то, Сеня, не швыряйся, я сколько не потратила, — проворчала Груня. — У меня вот записано всё, сорок два рубля восемьдесят копеек для круглого счету. — она достала со дна сумки тетрадный листик, на котором аккуратным ученическим почерком были записаны покупки в длинный столбик.

— Вы всё же возьмите, — настаивал Сенька. — И для Нади сколько всего до этого покупали.

Долго уговаривать Алексеевну не пришлось, аккуратно завернув деньги в носовой платок, она быстро сунула их за пазуху.

— Я за хлебом сбегаю, — сказал Семён, одевая куртку. — Здесь рядом. И к чаю надо купить чего-нибудь.

Они начали разбирать продукты. Едва за Семеном хлопнула дверь, Груня голосом опытной заговорщицы и мастера интриг спросила:

— Ну, как оно? Срастается у вас?

— Даже и не думала, — сказала Надя. — Вот честно, веришь? О Сеньке как о своем парне? Не знаю..., — и пожала плечами

— А что так? — продолжила допрос Алексеевна. — Высокий, симпатичный. За тебя вон вчера так держался, что ого-го! Это тебе не видно было, а я всё видела. И после смотрел он на тебя, как..., — она задумалась в поисках сравнения и продолжила: — Как на котенка смотрел, знаешь, с умилением. Ты своего не теряй, Надька, такие мужики, может, раз в жизни случаются.

— Давай, Груня, я об этом после подумаю, — сказала Надя. — Сейчас просто отойти от всего хочу. Отдохнуть, что ли... А там видно будет. И к тому же я не знаю его совсем. Может, он зануда или в носу ковыряется... О, вот и краска! — воскликнула она, наткнувшись на упаковку с надписью «Londacolor». — А ты знаешь, как это делать?

— А что там уметь? — небрежно ответила Алексеевна. — Намазал и жди, мне девки всё рассказали. Подожди, у меня всё записано, — и она извлекла из недр сумки еще один тетрадный листик. — Так вот, рецепт, видишь? Пойдем в ванную, буду делать из тебя блондинку.

Сенька, вернувшись из булочной, сунулся было в ванную, чтобы помыть руки, но путь перегородила Алексеевна, буркнув ему, чтобы не мешал и шел на кухню. Вся процедура заняла неполный час, после чего Надя смогла увидеть в зеркале пепельную блондинку. По крайней мере, она надеялась, что станет таковой, когда волосы высохнут. Груня принесла завершившие образ очки с простыми стеклами в довольно-таки ужасной роговой оправе и Надя поняла, что в таком виде можно совершенно спокойно ходить гулять на Лубянскую площадь, или как там она сейчас называется. На прежнюю себя она была совершенно не похожа. По крайней мере, на фотографию с листовки — точно.

— Вроде ничего для первого раза получилось, — сказала Груня, довольная результатом. — Чтобы корни подкрашивать, у меня есть одна парикмахерша, ходит к нам в магазин за дефицитами. Девки наши у нее почти все стригутся и красятся. Возьму номер телефона для тебя.

Семён результатом изменений внешности тоже впечатлился, показав большой палец. «По крайней мере, листовок с фотографиями теперь можно не бояться, — подумал он».

***

— Сеня, а покажи-ка наши документы, — попросила Надя, когда Алексеевна ушла. — Что у нас есть?

— Вот паспорта, по две пары на каждого, — сказал Сенька. — Вернее, у тебя уже только один, потому что на Новикову лучше сжечь и забыть, что такой был.

— То есть у нас ни фига нету..., — задумчиво протянула Надя. — Нет документов об образовании, даже школьных. Нет трудовых книжек, потому что для того, чтобы их заполнить, нужны печати. Прописка в паспортах наверняка не выдержит проверки. Любая встреча с милицией или еще кем-то таким выдаст то, что мы не те, за кого себя выдаем, очень быстро. И хороший парень Саня Григорьев ни хрена нам не поможет, даже если станет лейтенантом. Тут кто-то повыше нужен.

— Да всё я понимаю, — сказал Семён. — Тоже думал об этом. Надо озаботить этих, — кивнул он в сторону окна.

— А что же они, такие умные, раньше об этом не подумали? — взорвалась Надя. — Извини, ты тут ни при чем. Но ведь готовили же они тебе посылку две недели назад, неужели трудно было приподнять там свои нежные жопы и сделать хоть что-то для того, чтобы нас не отправили на зону в ближайшем будущем? И главный вопрос, Сеня, знаешь какой?

— Какой? — растерянно переспросил Сенька.

— На хрена мы здесь вообще? — Надя стукнула кулачком по столу. — Что мы здесь должны были делать?

— Как что? Наблюдать, базу организовать..., — неуверенно начал повторять Семён фразы из Гришиной лекции.

— Сеня, включи мозг, какое, нафиг, наблюдение? — Надя сама удивлялась, откуда взялся в ней этот напор и внезапно проснувшаяся способность к анализу. — Вот ты в доставке работал. Представь на секундочку, что ты вложил кучу бабла для организации работы, нанял сотрудников, всех этих курьеров, диспетчеров, кто там еще нужен для этого. И всё это только для того, чтобы производить замеры, за сколько курьер доставит пиццу от одной точки до другой. Ну и? Долго такой бизнес протянет?

— А что ты предлагаешь? К чему ведешь? — спросил Сенька, который вроде как начал что-то понимать, но собрать пока не мог. — Ты, Надь, говори. Я соображаю, но не так быстро.

— Я думаю, Сеня, что мы тут должны были пробить дорожку для взрослых ребят, а потом работать вроде как хозяевами гостиницы. Сам посуди, кто мы с тобой такие? Доставщик пиццы и безработный администратор из фитнес-клуба. Какова наша ценность для работодателя?

— Никакая, — растерянно пробормотал Сенька, до которого тоже начало что-то доходить.

— Верно. Если бы мы не подошли для заброски, о нас бы даже никто не узнал. Так что мы им нужны как ключи сюда. А за нами пойдут серьезные ребята. Хрен знает, чем они здесь заниматься будут? Да хоть на охоту ходить или с собой в молодости встретиться. Неважно...

— А важно то, что мы эту дорожку не проторили, — закончил мысль Сенька. — Но чем тебя не устраивает гостиничный бизнес, хоть и в условиях Советского Союза образца восьмидесятого года?

— Да нет, с работой всё нормально, — улыбнулась Надя. — Надеюсь, когда мы устроимся, то всё будет хорошо и комфортно. Я только переживаю об этом неудачном переносе.

— Я не меньше твоего переживаю, — сказал Семён. — Но с другой стороны, изменения начнутся лет через пять. Ну ладно, чуть раньше, но время у нас еще есть.

— Вот и я так думаю, — сказала Надя. — Но не идет из головы мысль... а вдруг... нет, не может быть, но всё же — вдруг не получится перенос? Что тогда? Будут эти сволочи нам помогать после этого? Как жить здесь?

— Знаешь, а ведь и правда..., — немного подумав, сказал Сенька. — Я тоже до конца не уверен, что поддержка останется.

— Ставлю вопрос на голосование, — официальным голосом произнесла Надя. — Кто за то, чтобы попытку переноса отсрочить и получить средства поддержки в большом количестве? — и подняла руку, как отличница, не отрывая локоть от стола.

— Согласен, — буркнул Сенька.

— Вот и хорошо. Дай мне бумагу и ручку, будем записывать наши скромные желания.

— А что там записывать? Денег с них побольше потребовать — и все дела, — даже не думая, ответил Сенька.

— Рассказываю. Кроме денег нужны документы. Что-то такое, чтобы нас не трогали. Ты знаешь способ не работать и чтобы вопросов никаких не возникало?

— Знаю. Надо стать инвалидом, — сказал Сенька. — Я когда в сумасшедшем доме лежал, там знаешь, сколько инвалидов? Почти все. И в обычной жизни они нафиг никому не сдались.

— Значит, пусть нам сделают такие документы, которые никто никогда проверять не будет. Сумасшедшие? Пусть так. Пенсия нам не нужна, а справочки пригодятся. Тогда и о трудовой книжке думать не надо. Очень хороший выход.

— Ну хорошо, будет такая бумага, а потом что? — спросил Сенька. Ему хотелось слушать Надю, такую интересную, когда она о чем-то рассуждала.

— Потом, Сеня, надо найти другую квартиру, про которую никто знать не будет. А лучше не одну.

— Это еще зачем?

— Затем. Сам подумай. Представь, что ты с этим своим Саней посрался. По-крупному. И Саня, чтобы тебе насолить, сдает нас. И сюда приезжают бравые менты. Конец фильма.

— Да Саня!.. А Груня твоя? Она, получается, тоже нас сдать может?

— Не сдаст, — оборвала его Надя. — Потому что Груне семья нужна, а Сане — карьера.

— Ну ладно, пусть так. Вопрос с квартирами можно отложить на потом. Не срочно. — Сеньке всё больше и больше нравилось разговаривать с этой девчонкой, особенно сейчас, когда вроде как прояснилась ситуация. — А до того что делать? Сидеть здесь и смотреть телевизор? Так взвоем от тоски. До следующего окна две недели, и хорошо еще, если они хоть что-то нам успеют бросить.

— А потом еще как минимум две недели до посылки и две недели до попытки. Всего полтора месяца. Предположим, я знаю, чем можно заниматься, — сказала Надя. — Ты же мне вчера показывал книжечку, в которой вся история наперед расписана. Неси ее сюда.

— Так история же изменится, — сказал Сенька, но книжечку принес. — Что ты там узнаешь?

— Во-первых, дорогой мой друг и соратник, ты сам сказал, что история изменится через пять лет. Или чуть раньше..., — сказала Надя, листая станицы. — Так, это уже было... и это... Ага, вот здесь, смотри. Двенадцатого июня произойдет авиакатастрофа. Видишь? — она пододвинула книгу поближе к Сеньке. — Как ты думаешь, если кто-то, допустим, позвонит и скажет, что диспетчер этот, который вместо того, чтобы работать, в нарды играл, на работу пьяный вышел. Пока его проверять будут, там будет сидеть другой диспетчер, который не будет спать...

— А лучше, если в Ленинабаде на взлетную полосу коза выйдет и взлет на час задержат, — предложил Саня.

— Можно и так, — согласилась Надя и внезапно добавила: — А я мечтала на врача учиться. Детского.

— Так учись, — сказал Сенька. — Кто тебе не дает? Устроимся — и учись.

— А ты? — спросила Надя.

— А я бегать люблю, — мечтательно улыбнулся Семён.