25 апреля 1980 года

Надежда

Люся подбежала к уазику, быстро открыла водительскую дверцу, которую милиционер даже не захлопнул и полезла внутрь, так что снаружи остались торчать только ноги. Никаких искр и прочей чепухи, как любят показывать в кино, Надя не увидела, но очень скоро мотор просто фыркнул и тихо зарычал.

— Садись, Надька, быстрее, а то сейчас засекут! — громко прошептала Люся и ловко забралась на водительское сиденье.

Надя быстро обежала уазик, залезла внутрь и только начала захлопывать дверцу, как машина резко рванула с места. Не удержавшись, Надя полетела вперед и больно ударилась грудью о пластиковую ручку бардачка.

— Держись, подруга! — радостно взвизгнула Люся, выравнивая машину на дороге. — Погоня, погоня! — запела она. — Что, менты поганые, схавали? Хрен вам, а не Людмила Комарова! Сосите, твари!

— Люська, за дорогой следи! — крикнула Надя, потирая место ушиба. — В этой таратайке бензин хоть есть? Далеко мы на ней уедем?

— Больше половины бака, — всё еще тяжело дыша от возбуждения, сказала Люся. — Хватит отсюда до Тулы доехать.

— Мне до Тулы не надо, — сказала Надя. — Ты успокойся и держи ровнее, а то мы с тобой дальше ближайшего поворота не доедем.

— Нет, ты не понимаешь, Надька, мы убежали! — Люся всё никак не могла успокоиться. — За машину не переживай, я же родилась с баранкой в руках, хоть сонная, хоть пьяная — доеду куда надо. Сейчас выберемся на асфальт, дорогу я помню, а там хрен нас кто поймает. Загорск проедем, и до Москвы каких-то пятьдесят километров. Слушай, глянь, в бардачке у них курева нету?

В бардачке лежали: атлас автомобильных дорог СССР, замасленные рукавицы, коробок спичек, по которому, наверное, прошлась целая дивизия, и почти пустая мятая пачка «Примы» с полувысыпавшимися сигаретами.

— Надь, скрути, пожалуйста, чтобы не сыпалось, я покурю. Я когда психую, всегда на курево тянет.

Люся и так не была молчаливой, а сейчас ее несло на двойной скорости и слова пёрли из нее фонтаном. Надя слушала ее вполуха, пытаясь насыпать табак в полупустую сигарету. Наконец, с горем пополам ей удалось это, она вставила завернутую с одного конца сигарету Люсе в рот и с третьей попытки зажгла спичку.

— Боженьки, какое же говно! — Люся с наслаждением глубоко затянулась. — Мало того, что они эту «Приму» в заднице хранили, так еще и в солярке вымочили после этого. Чего еще от ментов ждать? Там еще осталось? А то этой на три затяжки хватит, не больше.

— Может, еще одну такую и соберу, — ответила Надя. — Слушай, нам не здесь поворачивать?

— Нет, еще два поворота. Держись крепче, сейчас буераки пойдут.

***

Загорск Надя почти не заметила. Может, потому что задумалась, а может, потому что поехали они не через центр, а по окраинам, но увидела она только зачеркнутое красным наискосок название и чуть дальше — синюю табличку «Москва 74 км».

— Ну вот, а говорила, что пятьдесят километров, — кивнула на табличку Надя.

— Фигня, нам что семьдесят, что пятьдесят — никакой разницы. Не пешком идти! — крикнула Люся. При работающем двигателе в кабине «буханки» особо не разговоришься, так что когда первое возбуждение после побега прошло, они молчали — каждая из них думала об своем.

Километров через пять Люся что-то увидела на дороге и привстала, резко проворачивая руль в сторону, уводя машину с асфальта.

— Что случилось, Люся? Куда мы едем? — спросила Надя. — Что-то на дороге?

— Менты стоят, гайцы. Сейчас мы их по грунтовке объедем, — объяснила Люся.

Дорога быстро закончилась, превратившись в небольшую колею, а потом пришлось и вовсе съехать в сторону, объезжая промоину. Надю мотало из стороны в сторону и она из последних сил держалась за ручку, мечтая только о том, чтобы эта пытка кончилась, хотя Люсе, наверное, приходилось еще хуже.

— Сейчас, потерпи немного, дорога видна уже! — крикнула Люся, которая так и держалась за руль, привстав. Было заметно, что держится она из последних сил, на одном характере, потому что вспотевшие ладони то и дело соскальзывали с руля. — Останавливаться нельзя, застрянем! — крикнула она и в эту же секунду уазик, вдруг подпрыгнув, вылетел на небольшую лужайку.

Надя с ужасом смотрела, как они с космической скоростью приближаются к черной «Волге», стоящей прямо у них на пути и попыталась крикнуть, что надо тормозить, но из груди вырвался только какой-то вопль. Люся, так же как и она, зачарованно смотрела на эту неожиданную преграду, одновременно пытаясь схватить вылетевший из рук руль. Уазик стукнул в задний бампер черной машины и замер на месте с заглохшим мотором. А “Волга” медленно скользнула к краю обрыва («Боже, да мы же могли… а они вместо нас…, - подумала Надя»), качнулась и нырнула капотом вниз, откуда тут же раздался скрежет и треск.

— Бля-а-а-а, — закричала Люся, — это жопа! Надька, у них номера мосовские, это же шишки какие-то! — она тыкала трясущимся пальцем во вторую «Волгу», стоящую рядом с ними. Люсино лицо в одно мгновение стало гипсово-бледным, побелели даже губы.

— Люська! — крикнула Надя, перегнувшись через капот и отвесив подруге пощечину. — Отошла? Или еще?

— Хватит..., — прошептала Люся. — Что же будет теперь...

— Машина на ходу? Заводится? — крикнула Надя и на всякий случай еще раз стукнула ее по щеке. - Давай, пока нет никого!

Люся попробовала запустить двигатель. Когда машина завелась, она с трудом переключилась на заднюю скорость и начала медленно разворачиваться.

— Давай, Люсенька, давай, — шептала Надя сквозь шум и грохот двигателя. Уазик дернулся, и, проехав немного, вырулил на вполне пристойную грунтовку.

— Выбрались, — прошептала Люся так тихо, что Надя только по движению губ догадалась, что она сказала.

— Люська, смотри за дорогой! — крикнула Надя на всякий случай, лишь бы подбодрить подругу, а сама лихорадочно пыталась сообразить, что же делать дальше. Понятно, что рядом с машинами были и люди, которые в них приехали, и людей этих не один и не два. Сейчас они очухаются и устроят погоню за виновниками аварии. От уазика надо срочно избавляться. Бросать его на дороге нельзя, сжечь — тоже не выход, так только привлечешь к себе внимание.

Через пару километров они выехали на асфальт и влились в жидкий поток машин, едущий в сторону Москвы.

— Блин, радиатор, по ходу, треснул, — подала голос Люся. — Греемся.

— Люся, поворачивай направо, — крикнула Надя. — Вон туда, к озерцу.

— Зачем? — спросила Люся, но свернула на грунтовку.

— Пешком дольше пойдем, — сказала Надя. — Накатались. Всё равно от уазика надо избавляться, искать его будут.

Люся кивнула и порулила к берегу. За поворотом, как на заказ, они выехали на крутой склон.

— Давай здесь — сказала Надя. — Глуши двигатель.

— И что дальше? Бросаем и уходим? — спросила Люся, заглушив двигатель. — Так и так сейчас вода из радиатора вытечет, никуда эта таратайка не поедет.

— В воду загоним. Может, и утонет, — предположила Надя. — Давай на всякий случай в кабине протрем.

Ветошь нашлась под сиденьем и они наскоро вытерли места, которые могли трогать руками.

— Ну давай, толкай, — скомандовала Люся. — Я от кабины, ты сзади, как покатится, я залезу и подрулю немножко, потом спрыгну.

Они начали толкать машину, которая сначала едва тронулась с места, а потом неожиданно легко покатилась вниз, перевалилась через небольшой камень, а уже после этого без помех все быстрее и быстрее поехала к воде.

— Прыгай, Люська! — крикнула Надя, глядя на стремительно удаляющийся уазик. — Не успеешь!

Люся соскочила с подножки, покатившись по жиденьким росткам травы. Машина через пару секунд бодро заехала в воду, подняв кучу брызг, вдруг нырнула носом и, побулькивая, начала тонуть. Через пару минут на поверхности остался торчать совсем небольшой кусочек кузова.

Надя сбежала вниз по склону и помогла подруге подняться на ноги.

— Блин, штаны на коленке порвались, — огорченно сказала Люся, отряхиваясь. — Буду ходить как лохушка последняя. — она посмотрела на дырку на коленке, потом на Надю и вдруг начала хохотать, повторяя сквозь хохот: — Как... лохушка..., — и вновь зашлась истеричным хохотом.

— Успокоилась? — спросила Надя, погладив подругу по голове и поправив ей сбившуюся на затылок косынку. — Пойдем, уходить надо.

— Пойдем, — сказала Люся, еще раз отряхнув рукав. — На шоссе, попутку ловить?

— Люся, ты головой сильно ударилась? — спросила Надя. — Может, вернемся и сразу попросим ребят на черной «Волге» нас до Москвы прокатить? Слышишь, поезд прогудел? — показала она в сторону, противоположную той, откуда они приехали. — Там электрички до Москвы. Значит, нам туда дорога.

Люся поначалу немного прихрамывала, но потом приноровилась и они довольно быстро зашагали по проселку. Поле — рощица, поле — посадка, деревенька в два десятка домиков, а за ней опять поле и посадка. За всё время им только однажды встретился какой-то мужик, ехавший на синем тракторе, пёрший посередине дороги и никого не замечавший, потому что от него пришлось отпрыгнуть на обочину.

Примерно через час они дошли до развилки. Недалеко была видна окраина какого-то поселка. Гул поездов слышался совсем близко.

— Ну что, направо или налево? — спросила Люся, остановившись и привычно заправляя за ухо выбившуюся прядь волос.

— Наверное, Люся, не «или», — немного подумав, сказала Надя. — Давай ты направо, а я налево. Если хочешь, наоборот. Дальше поедем поодиночке. Без обид. Давай, подруга, прощаться.

— Это как? — с возмущением и чуть не плача спросила Люся. — Бежать, так вместе, а теперь порознь? А ведь это я тебя вытащила из дерьма! Без меня ты бы на болоте еще полгода деревья корчевала!

— Люська, ну перестань уже! — попыталась успокоить ее Надя. — Сама подумай, бежали мы вдвоем, то, что возле “Волги” были мы, выяснят не сегодня завтра. Искать везде будут двоих. Так что в людное место надо идти поодиночке.

— Ну ладно… Давай тогда прощаться..., — шмыгнув носом, согласилась Люся и обняла ее. — Если что, то найдешь меня...

— Нигде я тебя, Люся, не найду и искать не буду, — резко оборвала ее Надя. — И ты меня не найдешь. Потому что если кого-то из нас крепко схватят за симпатичную жопку, то не будет соблазна сдавать подругу за компанию. Так что всё, прости-прощай. — она поцеловала Люсю в щеку и пошла по левой дороге, не оглядываясь, смахивая текущие по щекам слезы. Отойдя шагов на десять, услышала крик:

— Надька! Пока! — она обернулась и увидела, что Люся стоит на том же месте и тоже вытирает слезы вытащенной из кармана косынкой. Надя махнула рукой и быстро пошла дальше.

Примерно через полчаса похода по полям, посадкам и одному небольшому дачному поселку, она вышла на платформу Абрамцево. А уже через час Надя сидела в электричке и зайцем ехала в сторону Ярославского вокзала. Добралась она без приключений, не встретившись ни с одним контролером. Пятачок на метро Надя попросила у мужчины, сидевшего рядом и за всю дорогу даже не посмотревшего в ее сторону, так он был увлечен чтением. Часы на здании вокзала, когда она подошла к метро, показывали половину шестого вечера.

***

Груню она дождалась во дворе ее дома. Увидев выходящую из-за угла согнутую искореженную фигуру, Надя бросилась к ней.

— Грунечка, милая, здравствуй, — она обняла ее, подхватив сумку и зарыдала, уткнувшись в плечо.

— Ну, хватит сырость разводить, Надька, — приговаривала Алексеевна, вытирая ей щеки уголком платка. — Пойдем домой, я тебя хоть покормлю. Тощая стала, как щепка, небось, ветром носит уже.

***

25 - 26 апреля 1980 года

Горбачев

Со скрежетом открылась дверца, вокруг звучали отрывистые команды. Не было видно почти ничего, только тусклая полоска света где-то внизу. Михаил Сергеевич попытался повернуть голову, но ничего не получилось: его зажало со всех сторон. Всё плыло как в тумане, к горлу противным кислым комком подкатывала тошнота. Попытался пошевелить пальцами правой руки, вроде получилось. Левая, придавленная чем-то мягким, тоже чувствовалась. А вот ноги не слушались совсем.

— Михал Сергеич, сидите спокойно, — услышал он незнакомый голос с почти незаметным кавказским акцентом. — Я сейчас вам разрежу рукав рубашки и вколю обезболивающее.

Защелкали ножницы, касаясь металлической прохладой кожи, чем-то влажным, наверное, ваткой со спиртом, протерли кожу на плече и он почувствовал укол. Очень скоро дурной шум в голове сменился приятным опьянением, а полоска света, которой по-прежнему ограничивалось всё, что он мог увидеть, окрасилась в удивительно красивый розовый цвет.

Сзади и вверху что-то скрежетало, за воротник сыпался какой-то мусор, но Михаил Сергеевич не обращал на это внимания: весь мир для него сейчас сосредоточился в этом прекрасном свете. Кто-то дернул его сиденье на себя, ноги освободились, но одновременно с этим очень сильно заболело внизу живота, при этом боль отдавала куда-то в промежность и поясницу. Он застонал и услышал, как тот же голос, который предупреждал об уколе, прикрикнул, чтобы вытаскивали осторожнее.

Внезапно света вокруг стало намного больше. Его бережно уложили на что-то и аккуратно понесли. Сильно болел таз и ноги были будто не свои. Когда носилки поставили на землю, Михаил Сергеевич невольно застонал. Тут же подбежал рыжеватый, лет тридцати пяти, высокий мужчина и спросил:

— Где болит?

— Это вы, там, в машине? — спросил Горбачев, показывая на низ живота.

— Я, Михаил Сергеевич. Минутку, мне надо осмотреть вас, — он начал расстегивать Горбачеву рубашку и крикнул куда-то поверх его головы: — Что встал, не спи, быстро давление меряй!

— Что... Эдуард? — спросил Горбачев рыжего, который с недовольным лицом ощупывал его таз.

— Еще не вытащили, — коротко бросил он. — Дышит, но плох. Мы сделаем всё, не беспокойтесь. Сейчас сделаем еще укольчик и отправим вас в больницу. Вертолет уже вылетел.

Дальнейшее он помнил смутно. После второго укола боль осталась, но он не обращал на нее внимания. Куда-то его тащили на носилках, шумели винты вертолета, потом его опять выгружали, опять куда-то несли, раздевали, что-то кололи. А потом наступило долгожданное забытье.

Очнулся Горбачев в больничной палате. Как только он открыл глаза, сразу же увидел кусок белой стены и крашеное белой краской окно. На улице светило солнце, близко к стеклу тихо покачивались ветки. Сбоку скрипнул стул и послышались быстро удаляющиеся шаги. Михаил Сергеевич медленно повернул голову и увидел только приоткрытую дверь с матовым стеклом.

Очень скоро в палату вошли люди в белых халатах, человек пять, наверное. Началась обычная рабочая суета: кто-то поставил поближе к кровати стул, на левое плечо наложили манжету и начали измерять ему давление, под мышку сунули термометр. Врач подошел к нему, наклонился немного и сказал:

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич. Вы сейчас в Центральной клинической больнице, в отделении травматологии. Меня зовут Игорь Вячеславович и я — ваш лечащий врач…, — доктор продолжил монотонно журчать о проведенной операции, предстоящем лечении, но в голове Горбачева засели сказанные в самом начале слова «нарушение функции тазовых органов». Эта фраза целиком овладела им и прямо горела перед его глазами кумачовыми буквами, в конце концов превратившись в кроваво-огненное «Конец».

25 апреля — 3 мая 1980 года

Надежда

— А у нас новость, — довольным голосом кошки, вдоволь поевшей сметанки, сказала Груня, пока они шли к подъезду. — Вадьку-алкаша с сожительницей в тюрьму посадили. Они сдуру залезли в квартиру к начальнику какому-то, там на радостях напились на дармовщинку и на месте уснули. Так что теперь надолго.

— Туда ему и дорога, в квартире говном вонять меньше будет, — буркнула Надя. Вспоминать липкие ручонки Вадика не хотелось совсем.

— Валька-то, матерь его, теперь носа наружу не показывает, бухает у себя в комнате, — продолжала делиться новостями Алексеевна. — Ленка, которая Васьки Покровского жена, оказалась беременная, выпивать вдвоем с мужиком своим перестали. Красота прям в квартире и благодать. Не знаю, надолго ли. А тут и ты вернулась, блудная душа, мне и совсем хорошо. Сейчас картошек наварю, с селедочкой поедим, милое дело! Лихо тебе, Надька, было, а? Я ж по глазам увидела, что лихо. Но ты не переживай, теперь всё позади, теперь заживем.

***

Надя так и просидела безвылазно в Груниной комнате до третьего мая. Она наконец-то познакомилась с соседкой. Лена Покровская, симпатичная брюнетка лет двадцати пяти, с кукольным умильным личиком и подростковой фигурой, щебетала об обнаруженной беременности, планах на кооперативную квартиру и делилась опасениями, что у нее слишком маленькая грудь, чтобы выкормить будущего ребенка.

Разговаривать об этом она была готова бесконечно, но Надя оказалась не очень подготовленной к такому фонтану чужих эмоций. К счастью, во время чаепития в комнате Покровских она заметила и выпросила для чтения книгу какого-то латиноса с полумужским-полуженским именем, которая многообещающе называлась «Сто лет одиночества» и заперлась в Груниной комнате, всю неделю пытаясь разобраться в семейных хитросплетениях Буэндиа, рядом с которыми любой сериал нервно курил в сторонке.

Второго мая солнечная погода сменилась холодным дождем, а третьего дождь хоть и перестал, но термометр за окном показывал жалких четыре градуса тепла, а по небу носились грязной рванью хмурые облака*.

Груня вцепилась в нее как клещ и сказала, что теперь такой дурой не будет и одну не отпустит. Надя особо и не протестовала, понимая, что будь с ней Груня две недели назад, то ни хрена бы и не случилось, а ментов Алексеевна разогнала бы без особого труда.

Лена Покровская одолжила зеленую болоньевую куртку. Примерив ее, Надя поняла, что грудь у соседки и в самом деле не самое выдающееся место и куртку придется не застегивать до конца, потому что дальше середины живота молния не желала идти никак.

Так они и отправились на очередную попытку переноса: Надя в расстегнутой куртке и висящая у нее на локте Груня в длинном, почти до земли, синем драповом пальто, вытертом почти до бахромы на манжетах.

В Борисоглебский переулок они прибыли в без пяти минут четыре и Надя протащила Алексеевну до того места, где, как ей помнилось, в будущем стоял памятник. Они молча постояли, никуда не отходя, только Надя крутила головой на триста шестьдесят градусов, высматривая Семёна.

— Глянь, Надюш, не тебе это? — Алексеевна показывала на пухлый черный полиэтиленовый пакет, лежащий на асфальте у ее ног. — Только что не было ничего.

Надя наклонилась и подняла тяжелый, килограмма два с лишним, сверток. Сунув его под мышку, она сказала:

— Пойдем, Груня, в сторонке постоим, подождем, что мы тут торчим на виду?

Они отошли метров на пятьдесят и сели на зеленую деревянную скамейку. Алексеевна ничего не говорила, но время от времени косилась на пакет.

— Дома посмотрим, — почему-то шепотом сказала ей на ухо Надя. — Не сейчас.

Груня поерзала, усаживаясь поудобнее, теснее прижалась к Наде и тут позади них мужской голос сказал:

— Добрый вечер. Извините, это не вы потеряли?

_________________________

* Данные о погоде настоящие. Если 1 мая 1980 года в Москве было 22 градуса тепла и солнечно, то 2 мая пошел дождь, похолодало до 14 градусов, а 3 мая столбик термометра и вовсе выше 5,8 градуса не поднимался.