У меня нет никакого волшебного слова, которое может помочь нам всем, но у меня есть простые человеческие слова. Вот они.

В конце уходящего года, когда объявили мобилизацию, я складывал горку сильнодействующих препаратов в мамину пиалку на случай, если ко мне снова придёт полиция. Все бежали, но у меня не было такой опции. Я хотел закинуться таблами быстро, если полиция решит снова меня увезти, и пока они везли бы меня, я бы гарантированно отрубился и умер. И я точно знал, что делаю, потому что я точно понимал, из чего я состою и без чего не смогу жить дальше. Я очень любил эти мамины пиалки из Таджикистана, потому что они сочиняли мне настоящий дом и радость, которых у меня не было. И я скучал по маме. А ещё у меня уже был «Спрингфилд», который все боялись брать, и я думал, что он важнее, потому что идеи важнее человека. Я так думал.

Тогда я уже лишился всей работы в театре из-за моей антивоенной позиции, и участковый меня откровенно пас. Я сказал себе: даже если я поставлен в невыносимые обстоятельства, я окажусь сильнее. Никто не сможет оказаться сильнее моей воли. Они рассчитывают, что смогут распоряжаться моей жизнью, но они этого не получат ни при каком варианте. Это мой принцип и моя последняя власть. У каждого есть последняя власть над обстоятельствами.

А потом мне фантастически помогли друзья. И я никогда этого не забуду. Я не верил, что люди могут так помочь именно мне. Мы часто не понимаем, насколько мы кого-то радуем просто тем, что мы есть.

Я не буду тут называть имена, но среди них были художники, режиссёры, психиатры, кадровики, менеджеры и даже бывшие сотрудники полиции — это неважно. Там были ребята, с которыми я делал спектакли, и те, с кем мы переживали худшее время у ночного ларька в Самаре. И я буду бесконечно благодарить каждого, кто оказался тогда живым человеком, а не функцией.

Тут три морали:

Даже самое плохое проходит.

Нет ничего важнее людей.

Мы ходим по жизни очень неуклюже,

но мы не модели Victoria’s Secret, чтобы

ходить как положено.

Смерть в России — это услуга,

предоставляемая государством.

От неё нельзя отказаться,

как от уборки подъезда

или вывоза мусора.

Такие у нас общедомовые

расходы.

На частичные войны

люди ходят частями,

частично мобилизуются

и так же всегда возвращаются —

частями.

В частичную эмиграцию —

ну то есть временную, ну посмотрим,

до лучшего —

люди тоже отправляются по частям:

отдельными чемоданами и

бандеролями,

пакетами документов,

а потом собираются или совсем

рассыпаются.

На родине у всех них любимые —

тоже частями:

там и тут,

в себе и отдельно,

живые и мёртвые

в течение дня.

Но люди однажды всегда собираются

в большое рукастое тело

из частей иммигрантов и

мобилизованных,

живых и мёртвых,

чемоданов и бандеролей —

без исключения

собираются.