Самой важной частью женского тела были, конечно, руки: они готовили еду, качали детей, стирали, гладили мужские сорочки, шили одежду, подметали и мыли пол, вытирали пыль, женские руки всегда были заняты делом, только мужским рукам полагалась беззаботность. Пока мужские руки лениво лежали на накрытом столе, женские – несли блюда, расставляли тарелки, раскатывали тесто для хангяля[21], накладывали плов, крутили долму с виноградными листьями, подшивали подолы свадебных платьев. Всякая женщина в нашей семье знала, что руки даны ей не для письма.
Руки матери моей мамы были покрыты множеством морщин, они напоминали слегка опаленную бумагу, всегда привыкшие к работе, они с легкостью совершали движения. Ее ловкие руки замечали каждую нить, выбившуюся из платья, тут же подшивали вялые пуговицы, готовые отпасть, невольно собирали целую корзину тутовых ягод и фундука, если оказывались рядом с деревом. Ее руки знали, что всякое дело, выполненное ими, обернется Аллахом в райский день.
Руки матери моего отца тоже не знали покоя: они готовили еду на четверых детей, убирали дом, ухаживали за садом, перебирали ткани, таскали воду, раскатывали тонкое тесто для кутабов, промывали рис для плова, перебирали изюм, но они никогда ничего не писали. Словами были дела: безукоризненно убранный дом представал перед случайным гостем, как редкая рукопись, каждая деталь, заботливо разложенная на своем месте, напоминала запятые и двоеточия, аккуратно притаившиеся в теле предложения.
Руки моей матери тоже всегда работали, у нас с ней похожие руки: длинные тонкие пальцы с большими овальными ногтями, материнские руки практически всегда были в воде, они мыли посуду, мыли окна и пол, они бесконечно омывали мир вокруг, словно только так он станет приятнее. Именно мама приучила нас с сестрой к чистоте, но не просто чистоте, а к особой въедливой, почти невротической чистоте. Если она замечала пятно на только что отмытой кружке, следовало вымыть ее еще раз, грязную посуду нужно было мыть сразу, пол вычищался так, чтобы каждый угол сверкал, даже выключатели чистились спиртовыми салфетками. Чистота успокаивала ее, придавала ей чувство контроля, будто она все-таки способна контролировать свою жизнь. Дом был ее единственной вотчиной: банки, бутылки, специи, крупы – это было то немногое, что она могла всецело контролировать сама, а потому даже крючок в ванную она выбирала часами. Ее любимым магазином был, конечно, «Икеа»: мама часами бродила по идеальным скандинавским интерьерам, перебирала посуду, рассматривала крючки, размышляла о домашней утвари – это был ее способ медитации, даже выбор наволочки занимал бесконечность, сначала она окидывала взглядом все наволочки, представленные в магазине, затем вспоминала, какое у нас есть постельное белье, потом размышляла, какой цвет лучше впишется в темно-коричневую спальню, потом долго читала состав и выбирала ткань, конечно же, сверяла размер наволочки с размером подушки и наконец выбирала одну-единственную, которую считала достойной.
Женщины, которых я знала, относились к интерьеру своих квартир серьезнее, чем к собственным лицам или здоровью: приглашая гостей, они всегда были напряжены, потому что знали, что это своего рода конкурс, их квартиры обязательно будут оценены: каждый уголок от пола до потолка, от кафеля в ванной до балкона, от типа ламината до обоев в детской. Все обсуждалось: каждая деталь подвергалась критике, потому что дома были их единственной формой самовыражения, по выбранной мебели, вазам и шкафам они понимали, кто перед ними. Тех, кто жил лучше остальных, легко было отличить, они не только не скрывали своего благополучия, но и стремились его подчеркнуть. Мебель покупалась монструозная и большая, объемная, с золотыми украшениями по краям, шкафы ломились от красиво расставленной посуды, тяжелые занавески из дорогих тканей – зачастую это были присборенные ламбрекены со шторами и боковыми панелями. Эти дома бесконечно врали своим наблюдателям: в них не было ни грамма правды, они обставлялись подобно музеям с расчетом на зрителя, все признаки живой жизни обитателей комнат скрывались и прятались в прикроватные тумбочки и ящики стола. Дома существовали как маленькие острова отдельно взятых женщин: в глубине хозяйской гостиной можно было ненадолго позволить своим рукам отдохнуть и держать только армуд-стакан, потягивая из него чай с бергамотом и чабрецом. Изредка эти руки украшались маникюром и смазывались кремом: обычно по праздникам, например на свадьбу. Без повода мать почти никогда не красила ногти, но если предстояло торжество – она записывалась к своей знакомой и радостно шла «на ногти», это было ее любимое время: редкие часы, которые можно было потратить на собственное тело без угрызений совести. Она несколько дней зачарованно смотрела на свои накрашенные ногти, как ребенок, которому наконец купили долгожданную игрушку.
А вот кольца никогда не снимались с ее рук, как и с рук любой женщины из семейного круга, обручальные кольца как признак замужества и принадлежности определенному мужчине, золотые кольца с камнями разного размера: украшения сопровождали путь незамужних девушек в мир женщин, от чистого листа ничем и никем не занятых рук до листа расписанного, сначала одним предложением, а затем и длинным текстом, который, как все надеются, продлится всю жизнь. Первый раз кольцо надевается на руку еще не ведающей девушки во время помолвки, как символ несвободы и скорого брака. Родственники будущего мужа не должны скупиться на серьги, браслеты и прочие золотые украшения, ведь им следует показать семье невесты, что они готовы не просто принять ее в свой круг, но и обеспечить всем необходимым. Как правило, факт помолвки неминуемо означал свадьбу: мои двоюродные сестры с гордостью демонстрировали руку с кольцом. Они отсчитывали дни до свадьбы, переполненные радостью и счастливым ожиданием, ведь наличие кольца значило, что главный дочерний долг выполнен и можно рассказать об этом всем, кто оказывался вокруг. За помолвкой следовала и хна-яхты[22]: невеста, одетая в красное платье, символизирующее невинность, прощалась с прошлой жизнью, ее чистые руки оказывались разрисованы хной, расписаны будущим обещанием, больше никогда ее руки не окажутся пустыми, кольцо сменит ребенок, ребенка сменит еще один ребенок, руки женщины не должны пустовать и не должны писать – и это первое правило, которое она узнает, еще не вступив в брак.
Рукам дозволялось танцевать, совершать мягкие, плавные движения, похожие на морские волны, взамен на купюры, непонятно как оказывающиеся в них. Чем интереснее танцевали женские руки, тем больше оказывалось купюр и чаще на них обращали внимание. Но это не должны были быть танцы-повествования, их цель была не завлечь мужчину или рассказать историю, а обрадоваться чужому счастью, вознести хвалу великому Аллаху, который даровал этой девушке этого юношу. Зрелые женщины мастерски владели своими руками: они контролировали каждую мышцу, каждый палец, вовремя поворачивали ладони от себя, к себе, закручивали кисти подобно виноградным листьям долмы.
Главное, чего хотелось рукам всякой женщины в нашей семье, были дети, руки тосковали, когда им не приходилось убаюкивать ребенка, раскачивать его или ее хрупкое тело под пристальным взглядом луны. Когда родился брат, мама радостно убаюкивала его и носила по квартире, ее рукам не хватало этого сладковатого чувства наполненности: дети были ее главным утешением, они делали жизнь необычной, вместе со своим появлением они приносили ей события, давали почву для разговора, становились поводом для гордости, но всякий раз они росли и переставали помещаться в тело ее рук. Они становились больше, чем собственное тело, переставали нуждаться в ней, и это расстраивало больше всего: вместе с собой повзрослевшие дети уносили и работу, необходимость готовить еду, стирать вещи, мыть полы, вдруг оказалось, что этого больше не нужно делать так много и часто. Дни наполнялись пустотой и однообразностью, эмоции и события теперь отделялись от нее: она узнавала о чем-то по телефону или в разговоре, как случайный свидетель, она перестала быть соучастником в жизни собственных детей, и тогда руки начинали тосковать. Но они никогда не писали: они искали работу. Так в особенно одинокий год она затеяла ремонт квартиры: сама ошкурила двери, покрыла их лаком, покрасила стулья, украсила пространство, которое, как она точно знала, никогда не покинет ее.
Руки мужчин, которых я знала, готовили редко: в основном отец нанизывал мясо на шампуры и жарил шашлыки. Деньги тоже были только в мужских отцовских руках: он давал нам небольшие суммы на карманные расходы, давал матери денег на покупку мебели или техники – так и должен был, по мнению моего отца, вести себя отец: зарабатывать деньги, приносить их в дом и давать женщинам, чтобы те затем обменяли на вещи или продукты. После очередного скандала, приступа ревности и злости, когда он избивал мать, отец приходил на следующий день с полным пакетом продуктов и протягивал нам. Oн покупал то, что мы с сестрой любили больше всего: шоколадки «Темпо», ананасы, мармелад, жвачки. Отец словно бы пытался купить наше молчание, обменять ее синяки на конфеты, но самое страшное было не это, самым страшным было то, что мы не могли отказаться: он знал, что мы любим, знал, что шоколад способен купить сердца двух маленьких девочек быстрее всего остального. Это были ядовитые сладости, пропитанные простым и очевидным семейным правилом – мужским рукам дозволялось бить, мужские руки контролировали весь дом, держали его в узде, миллиметры и сантиметры избитого материнского тела оборачивались в конфеты. Чем больше было конфет, тем сильнее он бил ее накануне и тем страшнее был соблазн. Он приучал нас к молчанию, к послушанию, никто не смел останавливать его руки, когда он открывал очередную бутылку водки, чтобы налить себе стакан. Периодически отец сетовал на то, как мы обрусели, как утратили язык, забыли свои традиции, уподобились своим русским подружкам, он часто говорил, что, если бы увез нас вовремя, мы выросли бы нормальными детьми. Но вот что забавно: быстрее всех обрусел он. Он пустил по венам горькую русскую водку и уже не смог жить без нее, она утопила его южное тело. Чем старше мы становились, тем больше у него появлялось сожалений, тем больше нарастало его разочарование, а вместе с ним увеличивалось и количество выпитой водки по вечерам. Наконец мама, уставшая терпеть пьяные выходки отца, решила закодировать его. Кто-то из знакомых посоветовал ей целителя в области, никто не знал, что именно он делал с больными, но одно было точно – они переставали пить. Целитель завел его в кабинет и плотно закрыл дверь, спустя двадцать–тридцать минут он вышел и сказал, что отец не будет пить шесть лет. Случайность это или закономерность, но отец действительно не пил ровно шесть лет.
Без алкоголя он становился лучше: ласковым, мягким, беспричинно щедрым, болтливым, дурачился, как ребенок, все лучшее в нем, все, что я по-настоящему любила, вновь вернулось. Когда папа не пил, он казался мне хорошим человеком: щедрым, открытым, возможно, слишком наивным. Он любил разговаривать с разными людьми: всегда искренне интересовался, как дела, у продавщиц в магазине, подбирал всех брошенных собак и кошек на районе, обожал смотреть мультики и плакал, когда смотрел «Жди меня». Я так и не смогла разгадать, как в нем уживались два этих человека: нежный и наивный папа, который вместе с нами радуется мартышкам в зоопарке, и другой, неизвестный мне мужчина, который грубо швыряет мать на пол за то, что она припозднилась с работы. Больше всего мне нравилось, когда он улыбался, но всякий раз, когда он протягивал руки, чтобы широко обнять меня, я опасалась удара. Я слишком хорошо знала, на что способны его руки, их силу, их беспощадность.
В средней школе нам с сестрой удалось уговорить его купить нам собаку. Отец настаивал на породистой собаке (это было естественно для него: ему нравилось выбирать яркое, дорогое, заметное, это подкармливало чувство собственного достоинства и было отличным поводом похвастаться и рассказать друзьям). Отец уже почти уговорил нас на бойцовскую породу – дорогую белую собаку с вытянутой мордой, но совсем некрасивую, как вдруг мы заприметили маленького черного щенка, выглядывающего из коробки. Оказалось, что это немецкая овчарка: последний малыш из стаи. Женщина-продавщица так обрадовалась нашему интересу, что отдала его за бесценок. Впоследствии выяснилось, что причина, по которой щенок достался нам почти бесплатно, была в его здоровье: он был нездоров, всегда вялый и сонный, отказывался есть. Ветеринар выписал ему уколы, которые нужно было ставить каждый день, правда, никто, кроме отца, не мог решиться воткнуть иглу в маленького друга. Только отец решительно причинял боль тем существам, которых он любил.
Мои руки умели мыть и готовить, но больше всего им нравилось писать, им всегда нравилось писать, поэтому еще в самом детстве у меня появились тетради, где я писала рассказы, придумывала героев, рассказывала их истории и даже пыталась их рисовать. Письмо дарило мне собеседников: тех, с кем можно было говорить в любое время дня и ночи, письмо не зависело ни от кого, кроме меня, оно всегда было со мной, как невидимый амулет. Если кто-то обижал меня и расстраивал, я ждала вечера, чтобы открыть тетрадь и написать историю, где с плохим героем обязательно происходило плохое, а с хорошим – хорошее. Только с возрастом стало очевидно, что это не так: плохое происходило и с хорошими героями, жизнь добавляла в свой суп разных людей и бросала туда специи, не спрашивая, кто и что любит.
Когда мои руки начали дрожать, будто от холода, словно на них происходили мелкие, слабо ощутимые землетрясения, никто этого не заметил. Терапевт только написал в карте слово «тремор» и убедил в том, что он пройдет сам по себе. Но чем больше проходило времени, тем чаще руки не слушали меня, они могли дернуться в неподходящий момент, периодически пальцы рук сводило в спазмах, самые болезненные были в районе локтей, будто кто-то пытается незаметно вытащить одну из костей: со временем дистония забрала и руки. Мышцы руки становились каменными, их сводило и будто бы заливало цементом, периодически я не могла разомкнуть рук или согнуть их полностью до плеч.
Особенно пострадала правая рука, как и вся правая сторона тела: не было ли символизма в том, что именно праведная, «чистая» сторона, пришла в негодность? В детстве я писала левой рукой, но мать настаивала на том, чтобы меня переучили: считалось, что левой рукой писать неправильно, а может быть, на ее решение повлияла религия, ведь в исламе левая сторона тела считается грязной, даже грешники в День суда получат свою книгу деяний с левой стороны. В конечном счете я стала писать правой: старательно выводила большие правильные буквы, ласково прилежащие друг к другу, до тех пор, пока рука не отказалась мне больше служить.