На красивых длинных шеях женщин на свадьбах можно было увидеть разные украшения: коллары[36], матинэ[37], ожерелье-оперу[38], простые цепочки – они обязательно должны были быть золотыми с россыпью драгоценных камней. Это были послания от одной женщине к другой, рассказывающие о любви мужа, о подарке на помолвку, о ссоре или искуплении вины – никто не рассказывал историю своих украшений, обычно она достраивалась зрителями, как немая сцена артхаусного кино. Мама не любила бусы и ожерелья, она предпочитала красивые серебряные кольца, которые, накопив деньги с зарплаты, покупала сама себе. Однажды она купила кольцо и мне: серебряное, девятьсот двадцать пятой пробы с белыми и розовыми фианитами, оно налезло только на безымянный палец. И хотя оно совершенно мне не подходит, я всегда беру его с собой и периодически надеваю, это способ почувствовать связь между нами. Жемчужное ожерелье, доставшееся ей от матери, она никогда не носила – оно лежало в коричневой коробке, которую она привезла из Грузии.

Мать моей матери никогда не снимала маленькое хрупкое ожерелье с неровными жемчужинами, оно всегда ровно лежало на ее смуглой коже вплоть до момента, пока уставшее тело не омыли соседки и не завернули в плотный белый саван. Неровные жемчужины отдали дочери, как вечное напоминание об украшениях, рассказывающих свои истории после смерти владельца. Из-за рака бабушку часто бросало в жар, горло сжималось в приступах удушья, она открывала все окна в маленькой спальне и ложилась прямо под ними. Страдая от ночных болей, она выходила на балкон и любовалась на ночное грузинское небо, которое было самым красивым из всего, что я когда-либо видела: большой зрачок полной луны спускался почти до земли, казалось, что, подпрыгнув, можно легко ткнуть в него пальцем. Ночь накрывала маленькую грузинскую деревню плотной темнотой, словно кто-то мягко нажал на небесный выключатель. Звезды перемигивались друг с другом, передавая на морзянке целые поэмы, которые оставались не расшифрованными местными жителями. Бабушка безмолвно наблюдала за телами звезд в небесных гробах, за тем, как их сверкающие белые саваны перестают излучать свет, уподобляются тьме и становятся ее частью. Она знала, что эта участь ожидает каждого живущего на земле, но ей было жаль, что там нельзя будет шить одежду, постукивая педалью швейной машинки. В гробу не было звуков, это было пространство, где речь возвращалась Творцу.

Мать моего отца не носила украшений, вокруг шеи она обычно наматывала платок, когда шла собирать базилик и травы. Под азербайджанским солнцем шея быстро покрывалась маленькими капельками пота, по вечерам они сменялись на россыпь усталости и сожалений: всякий раз, закончив работу, ей казалось, что можно было сделать больше. И она засыпала с легким вздохом сожаления. Ночь быстро накрывала склоны зангелановских гор, размывала пики горных вершин, растушевывала пальцем контуры деревьев: мир становился размытым, как береговая линия во время цунами. Убедившись, что свидетелей нет, она шепотом произносила ночную молитву, слова ударялись друг о друга, как бусины четок, и, свернувшись в клубок, падали вниз по гортани. Единственный раз она пропустила молитву в ночь своей смерти: приоткрыв рот, чтобы начать говорить, она поняла, что слова безвольно повисли на связках и вернулись Творцу.

Женщины предпочитали не говорить вслух: все свои жалобы, проклятия мужьям, сожаления о прожитой как-то слишком быстро и непонятно жизни они упаковывали в молитвы, которые шепотом доставлялись неизвестному адресату. На утро после молитвы было легче, казалось, что выпущенные в мир слова облегчали ношу, по ночам я часто слышала, как мать молится.

После моей операции нам с мамой пришлось спать в одной комнате, на одной кровати, по ночам, когда мать думала, что я сплю, она начинала молиться, она рассказывала Аллаху обо всех своих переживаниях вперемешку со страхами и просила его защиты. Это было странное чувство: быть взрослой и спать с родителем в одной кровати. Тела, лишенные былой легкости и связи, тяжело перекатывались из стороны в сторону, уклонялись от случайных столкновений. Повернутые в противоположные стороны, мы думали о разном. Я практически не могла спать: мне нельзя было лежать на животе из-за вшитого стимулятора, а на спине я спать не умела. Швы чесались, шея с трудом поворачивалась, пытаясь привыкнуть к инородному ей проводу, сам стимулятор ощущался каждой клеточкой кожи: я чувствовала металлические края выпирающего устройства, его тяжесть, чувствовала, как тело не принимает его, как болит кожа черепа от металлических скоб. Мать в очередной раз перебирала в голове воспоминания о жизни прошедшей и возможной, задавала самой себе вечный вопрос: могла ли ее жизнь сложиться иначе?

Только через месяц мое тело привыкло к существованию инородного металлического предмета, перестало на него реагировать. Сам стимулятор почти не давал о себе знать после заживления: за исключением еженедельной необходимости заряжаться и поездок для настройки раз в полгода. Когда после операции мне разрешили ходить, нейрохирург повел меня в небольшую белую комнату, где с потолка до пола стояли друг на друге маленькие белые коробочки, похожие на гробы. Он достал случайную коробку и протянул мне. Помню, с каким трепетом я несла ее до палаты, словно новогодний подарок, – тогда я еще не знала, что с этой коробкой мы больше не будем расставаться ни на один день, я всегда буду брать ее с собой во все поездки, следить, чтобы она лежала в чистом и сухом месте. В этой коробке отныне лежала моя дееспособность: база для адаптера, сам адаптер, провод, несколько типов вилок для разных типов розеток, два воротника для беспроводной зарядки, большая инструкция на нескольких языках и пульт управления. Коробка была абсолютно белой, и на ней почти что празднично красовалась надпись Model DB-6412-EU-C Vercise Charging System. Невролог провела небольшой инструктаж, показала, за что отвечают кнопки на пульте: было забавно, что у меня теперь пульт от меня, как от телевизора, а еще забавнее, что теперь я напрямую завишу от электричества, значит, план купить домик в глуши и пожить вдали от цивилизации так и останется нереализованным.

Через месяц после операции я приехала на настройку: в коридоре было непривычно оживленно, уютный черный диван рядом с постом медсестер был переполнен пациентами. В руках каждого и каждой красовался пульт, очень похожий на мой, в какой-то момент невролог вышла, поправила очки и строго попросила их не использовать. Оказалось, что поскольку все они производились Boston Scientific, то могли управлять любым стимулятором в зоне доступа и можно было по ошибке настроить не свой стимулятор, а стимулятор соседа. После недолгого ожидания я зашла в кабинет врача, она подключила мой пульт к планшету и предупредила, что сейчас будет менять настройки. Буквально через секунду в глазах потемнело, появились странные цветные разводы, а правую кисть свело в спазме. Она молча посмотрела на меня и вернула все обратно. Еще через минуту всю правую сторону тела свело, я не могла открыть рот, туго стянутый нитью. Она вновь посмотрела на меня и вернула все обратно. Спустя пару неудачных проб она наконец нашла диапазон, в котором я сохраняла функциональность, и попросила погулять двадцать минут по отделению. Фактически она управляла моим телом, почти как игрушечной машинкой, кнопки на ее планшете определяли, буду ли я говорить, свободно двигать руками и ногами, видеть, полноценно существовать. Мое тело стало функциональным и управляемым, как бытовая техника, на смену экзистенциальному ужасу пришла бесконечная тревога за благополучие механизма: не сломается ли адаптер, не прольется ли вода на пульт управления, действительно ли стимулятор прослужит двадцать пять лет, а вдруг он выйдет из строя раньше времени? Первую неделю я даже боялась мыться, пока невролог не заверила меня, что все в порядке. В самолете я всегда убираю белую коробку от стимулятора в ручную кладь и крепко прижимаю к телу во время турбулентности, в поезде убираю под голову, в квартире кладу в специальный ящик комода, предварительно убедившись, что там нет жидкостей. Белая коробка и вшитый в грудную область металлический предмет стали практически членами семьи: всякий раз я боюсь, что, если случится пожар или здание обвалится, я не успею схватить коробку и навсегда останусь запертой в своем недееспособном распадающемся теле, неспособная закрыть рот от ужаса.

Вернувшись домой из центра нейрохирургии, я ходила в шапке или в платке, но не потому, что я  стеснялась лысой головы, напротив: я почти привыкла к отсутствию волос, которое очень облегчало быт. Не нужно было часами мыть длинные волосы, заботиться об их внешнем виде, вычесывать, придумывать прически, покупать бесконечные заколки и невидимки. Единственный минус – было очень холодно, казалось, будто все тепло улетучивается через лысую голову. Я носила платки, потому что этого требовала мать, она боялась, что люди увидят мою изувеченную голову, увидят семь старых и новых шрамов, смазанных зеленкой, металлические скобы, удерживающие части черепа. Ей казалось, что всему миру необязательно знать, что я больная.

И это действительно так: миру необязательно знать о том, как мое тело распадается, как оно перестает функционировать, как ужасно чешутся швы на коже, как шрам под ключицей покрывается белой корочкой, когда заживает. Отрицая свое тело, я отрицала вместе с ним огромный пласт собственного происхождения, не принимая конечность собственного тела, я не признавала его вечной связи с телами других женщин. Мне хотелось наконец разорвать порочный круг расплаты, открыть наши плотно сшитые рты, чтобы крикнуть о своем существовании и существовании матерей, бабушек, сестер, подруг. Хватит держать друг друга за горло мертвецкой хваткой ужаса и страха: а что, если кто-то увидит, а что, если кто-то узнает, а что скажут люди, что подумают твои родственники, что сделает твой отец, когда узнает, – плотная цепь ужаса годами держала нас за горло, душила так же, как меня душила дистония.

Иногда я думаю о том, насколько символичной оказалась моя болезнь. В какой-то момент помимо нарушений речи начались проблемы с глотанием и дыханием: каждый раз, когда я съедала что-то, кусочки пищи попадали не в то горло. Это происходило все чаще и чаще, мне казалось, что тело отказывалось от еды, я стала меньше есть и больше пить, глотать только жидкости: воду, кофе, сок, суп. Тело будто высыхало от очередного дистонического приступа, бессильно погружалось в сон. В минуты сильного приступа я чувствовала, как мое горло сжимается, как воздух с трудом пролезает сквозь очередной спазм, рот раскрывается и пытается вобрать как можно больше свободного воздуха, словно ты плывешь с опущенной вниз головой и внезапно осознаешь, что дышать больше нечем.

После очередного приступа тело расслаблялось, оно было похоже на спущенный надувной матрас. У меня не было сил даже перевернуться с одного бока на другой, я лежала на спине, как вытащенная из воды почти утопленница, и радовалась способности дышать. Воздух спокойно скользил по горлу и раскидывался по легким. Я думала о том, как это здорово – иметь горло, гортань, связки, способные свободно и легко говорить слова вслух. Слова, расположенные в разной последовательности, притягивающие и отталкивающие друг друга, не только выдавали факт моего существования, но и служили резервуаром человеческой нежности, горя, радости, передавали тайное знание в виде материнских молитв, сказок, предостережений, рецептов, фраз, признаний, исповедей.