Я редко видела материнские ноги, обычно они надежно скрывались под тканью, под длинными юбками и платьями, их не следовало демонстрировать, и я знала это еще со школы. Главным критерием в выборе платья или юбки была длина, каждый раз, когда мы покупали новую одежду, ее следовало надеть на себя и продемонстрировать отцу, чтобы получить его разрешение. Чем старше я становилась, тем больше была пропасть между мной и русскими одноклассницами, я мечтательно засматривалась на их короткие шорты, мини-юбки, платья-мини – я знала, что не могу носить такую одежду. И даже сейчас, будучи взрослой, я чувствую дискомфорт, если юбка, шорты или платья оказываются выше колена.

Ноги женщин, которые меня окружали, не предназначались для демонстрации, им следовало быть надежно скрытыми от посторонних глаз, медленно перемещаться по дому. Я никогда не видела их бегущими или плывущими, мои двоюродные сестры, которые жили на берегу моря, никогда не плавали. Никто из них никогда не плавал, даже в самые жаркие дни они молча сидели на берегу в длинных юбках или летних брюках, не решаясь оголить ноги. Мы с сестрой, выросшие далеко от моря, тут же бросались в воду, быстро сняв футболки и юбки, ныряли в море с головой, радостно плескались, наслаждаясь прохладой воды и яркими бликами солнца, пока двоюродные сестры молча наблюдали за нами с берега. Отдельной темой был выбор купальника, который занимал несколько часов, поскольку следовало соблюдать несколько правил: низ и верх должны были надежно прикрывать все части, не предназначенные случайным свидетелям, поэтому мама всегда выбирала шорты, а не обычные трусы. Декольте тоже строго запрещалось, это должны были быть слитные купальники с высоким горлом, закрытой грудью и спиной. Бикини, естественно, даже не рассматривались, мама стремилась пройти их как можно быстрее, торопя и нас с сестрой. Мы, к слову, все же успевали потрогать загадочные мелкие бюстгальтеры и трусики разных форм и цветов, сделанные из лайкры и полиэстера.

Конечно, на пляже встречались женщины в роскошных бикини, вызывающие зависть. Они шли по горячему песку спокойно, словно он не обжигал стопы, гордо смотрели на окружающих, уверенные в своей красоте. Я была рада, что в мире существуют такие женщины, гордые, красивые, не стесняющиеся своих тел, осознающие, что тело, подобно песку, скоротечно, пройдет совсем немного времени и их упругие мышцы потеряют свою силу. Мои родственницы, правда, были со мной не согласны, слышался недовольный гул, перекатывающиеся слоги слова tərbiyəsiz[34]. Поначалу я пыталась спорить с ними и искренне интересовалась, почему их так возмущают женские тела в купальнике, разве купальник делает женщину развратной или недостойной уважения? Но вскоре перестала: я поняла, что для них недовольный шепот был формой коммуникации, легальной формой солидарности друг с другом, они успокаивали свои вечно закрытые, закомплексованные, покрытые тканью тела, осуждая чужие. Нелегко было признать, что они так и не смогли позволить своим телам стать полноценно их телами, перестать быть объектами чужих желаний, социального давления или мужской власти. Да, конечно, среди них были те, кто добровольно покрыл свое тело, повинуясь собственным убеждениям или религии. Но большая часть смотрели на красивые бикини и сверкающие платья с грустью – они не могли надеть их, потому что теперь принадлежали мужьям, воля которых равнялась воле Аллаха. С другой стороны, а кто сказал, что тело в купальнике не равнозначно телу в длинном платье, в какой момент люди решили, что оголенное женское тело сексуальнее и интереснее прикрытого? Разве мое тело в закрытой юбке не так красиво, как тело одноклассницы в короткой юбке? По мере взросления вопросов становилось все больше, но я не могла задать их маме или тете. Мы никогда не говорили о теле, эта тема считалась чем-то постыдным, интимным, табуированным, словно у нас вовсе не было никаких тел, о них вспоминали, только когда какая-то часть не функционировала как должно.

Долгое время я думала, что мое тело ненормальное, пока не оказалась в общественном бассейне, где была шокирована количеством обнаженных женских тел вокруг: никогда до этого меня не окружало столько голых женщин в одном месте. Это стало настоящим открытием и облегчением осознать, какие тела разные и несовершенные. Ни одно из этих тел не было похоже на те, что я видела в кино, они были живыми, пульсирующими, полными и худыми, молодыми и старыми, но все они были интересными, как книги. Не было ни одной одинаковой морщинки или складки; груди, как им и полагалось, слегка повисали, ноги местами были усыпаны марсианскими впадинами. Но главное – никто не обращал внимания на мое голое тело, никого не интересовали уродливая родинка на левой груди, большие бедра, округлый живот, синяки и шрамы – мое тело было обычным женским телом, подверженным возрасту и биологическим процессам. Видеть чужие тела означало видеть и свое собственное таким, каким оно было на самом деле: не приукрашенным, лишенным иных значений. Спокойные женские тела в бассейне: белая, фарфоровая, почти прозрачная кожа с россыпью красных родинок, плотная, слегка желтоватая кожа с капельками воды, смуглая кожа, похожая на крафтовую бумагу, рассказывали истории о том, что такое быть настоящим женским телом, меняться, полнеть, покрываться сыпью, царапинами и шрамами. Они были равнозначны в своих высказываниях, их невозможно было сравнить друг с другом, и они не были похожи на тела с пляжей. Их отличало спокойствие: в бассейне ты могла не переживать о том, что твое тело осудят или оценят, никого не интересовал новый купальник или плоский живот – это было пространство, где телу не нужно было казаться чем-то большим, чем оно есть. Как и в больничных палатах, где тела были способом сосуществования и эмпатии, разговором без разговора.

Поскольку отцу не нравилось, что мы оголяем тела публично, купание в море всегда занимало максимум час. Как только все окунулись и съели положенные дольки арбуза, он подгонял нас обратно в машину. Приехав, мы быстро смывали морскую соль, переодевались в летние платья и выходили на веранду, где биби, вторая сестра отца, уже накрывала на стол. Мы помогали ей расставлять тарелки с üç bacı dolması[35], смачивали белый сухой лаваш водой, чтобы он смягчился, крупно нарезали свежие помидоры и огурцы, пока мужчины сидели вокруг стола, докуривая вечернюю сигарету.

Все женщины в нашей семье знали правило – не оголять ноги и никогда его не нарушали, поэтому даже домашняя одежда должна была соответствовать. Мама подшучивала, что это лучший способ скрыть целлюлит. О том, что на ногах женщины может быть целлюлит, я тоже узнала случайно, когда мы собирались на свадьбу: мама стояла в нижнем белье и выбирала, что ей надеть. Это был первый раз, когда я пристально рассмотрела ее ноги: они были стянуты и покрыты странными впадинами, похожими на следы упавших метеоритов. Помню, что испугалась: нормально ли это, что ее ноги меняются? Будут ли мои ноги такими же?

Тело, крепко связанное с материнским, даже после того, как пуповина окажется перерезана, уже покрылось своими впадинами. С момента, как мне сделали операцию, оно все больше и больше уподоблялось материнскому, будто отложенная смерть разрешила ему наконец вспомнить о своем происхождении. Буквально за один год я набрала пятнадцать килограммов, тело стало большим, неудобным, некрасивым, перестало влезать в старые джинсы, в красивые платья. Я долго искала нужный размер, плакала в примерочной, если понимала, что очередные брюки не налезают на ставшие большими бедра, оплакивала былую легкость, с которой раньше покупала вещи, не задумываясь. Бедра я тоже унаследовала от матери, широкие, объемные, похожие на два камня, – из-за чего стало трудно находить штаны, они либо не налезали сверху, либо висели снизу. Тело становилось больше и тяжелее: сильнее тянулось к земле, будто знало, что там в итоге и окажется.

Первым, что уничтожила дистония, была моя правая стопа: с каждым днем было все сложнее ходить, каждый шаг приносил боль, стопа стояла неправильно, из-за спазма она все время была сжата и развернута внутрь, словно эмбрион. Многочисленные врачи пожимали плечами, выписывали ортопедические стельки и рекомендовали массаж, но время шло, а стопа все так же ныла от боли. Затем и вся правая нога перестала мне принадлежать, ее сжимало в бесконечных спазмах и судорогах, я чувствовала, как мышцы сокращались сами по себе и пульсировали, она стала каменеть, перестала сгибаться, твердела, словно ее залили цементом. В какой-то момент стало тяжело ходить, и тогда появилась трость.

Первая трость была самой обыкновенной, складной тростью из аптеки, ее мне принесла подруга. Ходить с ней было легче, я могла опереться и не боялась упасть, но каждый раз, когда моя мать видела эту трость, ее глаза наполнялись слезами. Она умоляла меня, чтобы я не брала ее с собой: она не хотела, чтобы кто-то видел меня с тростью. Они с отцом всячески старались скрыть мою болезнь, может быть, они надеялись, что тогда она исчезнет. Или не теряли надежду на то, что их старшая дочь все же выйдет замуж. Здоровых девушек охотнее брали в жены, а потому нельзя было демонстрировать свое нездоровое тело, рассказывать об этом кому-то означало навсегда отрезать себя от того будущего, которое они мне желали, отрезать себя от мира других женщин внутри диаспоры и культуры, стать безобразной культей.

Вторая трость была почти предметом роскоши: длинная, тяжелая, черная, вырезанная из кавказского бука, она завораживала, но была жутко неудобная: во-первых, рукоятка располагалась выше пояса, что мешало ходить, а во-вторых, она не сгибалась и была слишком тяжелой. Мать эта трость тоже не устроила, она настаивала на том, чтобы я вовсе не использовала трости: мне кажется, ни она, ни отец до конца не осознавали серьезности моего заболевания, практически не верили в него, им казалось, что это нечто уходящее или временное, как простуда или бессонница. Они так и не поняли того, что я поняла сразу, – их дочери в том виде, в котором она существовала, больше нет и никогда не будет.

Тело уничтожалось болезнью каждой секундой каждой минуты каждого дня, и я чувствовала это. Просыпаясь, я ощущала, как очередную мышцу крутило в спазмах, как судороги сжимали мою грудную клетку, как руки скручивало подобно запутавшимся проводам, а правая нога становилась короче левой из-за высушенных спазмами мышц. Хуже всего было в минуты дистонической атаки, или, как ее называют по-английски, dystonic storm. Это более точное название состояния, похожего на шторм или ураган. Все мышцы начинает сводить по сигналу неизвестных дирижерских палочек: один взмах – и твой рот искривляется вниз вправо, словно стекающее мороженое, второй взмах – и твоя шея клонится вниз и застывает в таком положении, будто кто-то тянет за волосы и не отпускает, третий взмах – и руки оказываются зажаты, как лапы венценосного орла, схватившего добычу. В целом эта сцена очень напоминает обряд экзорцизма, может быть, все одержимые на самом деле были больны, а их неестественно сгибающиеся спины – следствие обширных спазмов и судорог. В неврологических отделениях, где я периодически оказывалась, всегда были металлические поручни по краям коридора: они помогали перемещаться и не падать. Ноги с трудом передвигались, окутанные спастическим сном, правая стопа волочилась по полу, издавая звук, отдаленно похожий на шелест осенних листьев. Здесь никого не интересовала красота твоих ног, волновало другое: как они сгибаются в колене, как работает рефлекс с четырехглавой мышцы бедра и трехглавой мышцы голени, как мышцы реагируют на прикосновение, совершают ли они свое главное предназначение, перемещают ли тело с должным усердием и покорностью?

Из-за болезни и неправильно стоящей стопы я не могла носить каблуки, я никогда их особенно не любила, но в тот момент, когда потеряла возможность надеть их без раздумий, стала мечтать о том, как надену каблуки. Я зачарованно разглядывала туфли в обувных, завистливо оборачивалась на уверенные ноги женщин в каблуках, радостно прислушивалась к характерному стуку в помещениях – я решила, что после операции обязательно куплю высокие красные туфли на каблуках, которые будут стучать при ходьбе.

После операции мои ноги замотали в упругий плотный эластичный бинт, они спокойно лежали на больничной койке, ожидая, когда им вновь придется встать и идти. Бинт обволакивал их, как пеленка, обнимающая новорожденного; когда мне разрешили встать, я сразу почувствовала разницу. Больше не было боли, мышцы спокойно делали свою работу, словно наконец освободились. Я поняла, что сама способность сделать шаг без боли интереснее любой обуви, и купила новые кроссовки, чтобы бегать.