В начале 1707 г. союзники думали, что уже почти покончили с сопротивлением Франции. Они решили атаковать ее на всех границах, окончательно утвердить Карла III в Испании, завоевать Неаполь и Сицилию. С успехом они осуществили лишь последний из этих замыслов.
Людовик XIV оставил Неаполитанское королевство, которое, давно привыкнув к смене правителей, без затруднений приняло нового властителя еще раз, когда подошли немецкие войска.
Зато в Испании дело Филиппа V побеждало. Амело, посол Франции в Мадриде, нашел несколько миллионов песо — то ли за счет займа под залог церковного серебра, то ли за счет серебра, привезенного мексиканскими галеонами. Королева послала все свои драгоценные камни во Францию для продажи. Армия была реорганизована, и весной 1707 г. Бервик располагал войсками, имевшими количественное и качественное превосходство над вражескими, — двадцатью пятью тысячами бойцов против пятнадцати тысяч.
В наступление, однако, перешли враги, осадив Вильену, город к югу от Валенсии. На Бервика, который подошел, чтобы добиться снятия осады, 25 апреля близ маленькой крепости Альманса напал Голуэй. Сначала англо-португальцы добились успеха, прорвав испанский центр, но последний удалось восстановить. Поскольку португальская кавалерия на обоих флангах подалась назад, вся сила удара франко-испанцев пришлась на английскую пехоту, которая не смогла выдержать штыковой атаки. Однако какое-то время исход боя оставался неопределенным благодаря отваге полка французских эмигрантов под началом бывшего вождя камизаров Жана Кавалье. Бервик завершил бой, продлившийся не более полутора часов, окружив тринадцать батальонов, которые отступили на ближнюю высоту. Победа была полной: франко-испанцы взяли девять тысяч пленных, захватили 102 знамени или штандарта, всю артиллерию и почти весь обоз. Неприятельская пехота была уничтожена почти полностью — в этот день она потеряла восемь тысяч человек.
Герцог Орлеанский, прибывший на следующий день после этой победы, послал Бервика завершить покорение королевства Валенсии, захватил Арагон, 24 мая заставил англичан оставить Сарагосу. Союзники еще держались только в Каталонии; 11 июня герцог подступил к Лериде. Взял он ее только в ноябре, потому что часть войск ему пришлось отправить в Прованс на помощь осажденному Тулону. После взятия Лериды для изгнания англо-португальцев из Испании оставалось взять только Барселону и еще несколько менее значительных крепостей.
На Прованс было предпринято большое наступление, с суши и с моря. Австро-пьемонтцы надеялись завоевать эту провинцию, а англо-голландцы — бомбардировать Марсель и разрушить Тулон, арсенал которого содержал пять тысяч пушек, а порт вмещал сорок больших кораблей. После эвакуации из Италии охрана границы была возложена на Тессе. Он направил войска и местное ополчение оборонять переход через реку Вар, а ремонтировать полуразрушенные укрепления Тулона заставил крестьян, работавших под звуки флейты и тамбурина. Чтобы не допустить осады, было устроено два лагеря. Корабли королевского флота в порту затопили.
Союзники (45 тыс. австрийцев и пьемонтцев) 4 июля перешли перевал Танд, прошли вдоль побережья на виду у англо-голландского флота, которым командовал адмирал Шоуэлл, пересекли Вар и ущелья Эстереля. Тулон обстреливали с суши и с моря, но без большого эффекта. В этой «сухой и бесплодной местности» неприятель страдал от нехватки провизии и фуража; его косили болезни и дезертирство. 22 августа он отступил; крестьяне убили массу врагов при возвращении последних через Эстерель. Противник потерял более десяти тысяч человек.
Главные удары союзники наносили в Испании и в Провансе. На северной границе Вандом и курфюрст Баварский сдерживали Мальборо.
Виллар во главе 66 батальонов и 108 эскадронов, которым противостояли 44 батальона и 72 эскадрона противника, совершил нечто вроде триумфального похода, почти не встречая сопротивления. Он перешел Рейн, атаковал рубежи, образовавшие как бы укрепленный лагерь между Рейном и Шварцвальдом, от Филиппсбурга до Штольхофена, 23 мая прорвал их в нескольких местах, вступил на территорию империи, дошел до Штутгарта, намереваясь войти в Баварию и ударить по Вене совместно либо с венграми, либо со шведским королем, который поссорился с императором. Но именно тогда в Прованс вторглись враги. Виллар получил приказ возвращаться и выделить войска для отправки в Прованс. Он с досадой подчинился. До этого он взял с империи крупную контрибуцию, разделив ее на три части: «Первая послужит для оплаты армии; со второй я заплачу офицерам; третью я использую на откорм своего теленка»[25].
Таким образом, 1707 г. выдался милосердным. Но Шамийар не знал, как подготовить кампанию следующего года. Он писал королю:
Финансы истощены настолько, что ничего нельзя планировать на будущее и нет даже возможности выделять деньги войскам на остаток кампании [1707 г.]; им недоплатили огромные суммы за 1706 г., и за немалую его часть. Доходы за 1708 г. проедены авансом, кредит исчерпан... В этом отчаянном положении я ищу средства, я стараюсь вернуть доверие со стороны благонамеренных людей. Я прошу их оказать мне помощь, чтобы я мог составить план, который был бы пригоден хотя бы на то, чтобы убедить врагов, что войну с ними намерены продолжать. Получить мир на условиях, каких пожелают враги, было бы лучше всего, если эти условия будут терпимыми.
Для тайных переговоров в Голландию поехал Никола Менаже, депутат от Руана в Торговом совете.
Он предложил депутату Штатов ван дер Дюссену, советнику-пенсионарию города Гауды, восстановление тарифа 1664 г., отмену пошлины в 50 су за тонну водоизмещения судна и торговые привилегии в Испании и в испанской Америке. Он отказался обсуждать остальные вопросы, сказав только, что касательно «барьера» можно было бы вернуться к предложениям, какие король сделал в 1701 г. Он очень старался увидеться с Хейнсиусом. «Приблизиться к этому министру — целое дело», — писал он Торси. Увидевшись с великим пенсионарием, Менаже напомнил ему о плане раздела, выдвинутом в 1706 г. Людовиком XIV. Но в марте 1708 г. французский король, сочтя, что его внук прочно утвердился в Испании, прервал переговоры.
В 1708 г. он попытался перенести по морю войну в Великобританию. Уже несколько лет как сторонники Иакова Стюарта, якобиты, предлагали Людовику XIV устроить высадку в Шотландии[26]. В 1708 г. ситуация показалась подходящей.
Англия упразднила Парламент в Эдинбурге и объединила оба королевства в одно-единственное — королевство Великобританию. Говорили, что шотландская национальная партия, раздраженная этой аннексией, при появлении Иакова Стюарта готова восстать. Король Франции, получив от знатнейших шотландских вельмож обещание содействовать, отдал приказ собрать в Дюнкерке небольшую эскадру. Задержки из-за внезапной болезни претендента и из-за споров между государственными секретарями по военным и по морским делам, Шамийаром и Поншартреном, позволили английскому правительству принять меры предосторожности. Из Нидерландов в Великобританию переправились десять батальонов, и в Северном море крейсировал адмирал Бинг со своим флотом. Форбен вышел из Дюнкерка с восемью военными кораблями и семьюдесятью транспортными судами. Он сумел обмануть наблюдателей врага и 23 марта подошел ко входу в залив Ферт-оф-Форт. На следующий день появилась эскадра Бинга. О высадке думать не приходилось (корабли не достигли места, назначенного для рандеву, а шотландцы не пошевелились), тем более о том, чтобы принимать морской бой. Форбен крайне спешно повернул к Дюнкерку, которого беспрепятственно достиг 7 и 8 апреля.
На суше кампания 1708 г. была задумана так: оборона на Рейне и в Альпах, продолжение операций в Испании, наступление в Нидерландах. В Испании Филипп Орлеанский добился некоторого прогресса, но Барселону враги удержали. Англичане стали хозяевами в западной части Средиземного моря, завоевав Сардинию, Менорку, Маон. В Нидерландах начались катастрофы.
Людовик XIV разделил командование между своим внуком, герцогом Бургундским, и Вандомом. Герцогу Бургундскому тогда было двадцать шесть лет. Это был своенравный принц. В ходе этой истории он появится еще не раз. Он был обучен военному искусству, по замечанию Вольтера, но «смотрел на это искусство скорей как на бич рода человеческого... чем как на источник подлинной славы». По описанию Сен-Симона, он был «робким, до крайности осторожным, скрытным, рассудительным, все взвешивающим и измеряющим... сдержанным, осмотрительным. мало знающим тех, с кем имел дело, иногда неуверенным, обычно рассеянным и слишком склонным придавать значение мелочам»; полная противоположность герцогу Вандомскому — «смелому, дерзкому, заносчивому, неосторожному, все презирающему, уверенному в себе настолько, что этой уверенности не мог его лишить никакой опыт, неспособному на самоограничение, на сдержанность, на почтение, особо не терпящему гнета. язвительному и неуступчивому в споре». Герцог Бургундский приехал в середине мая в армию, расположенную близ Монса. У него было 80 тыс. солдат. Мальборо стоял под Брюсселем, имея под началом 68 тыс. человек; Евгений собрал на Мозеле 35 тыс. На врага следовало бы напасть прежде, чем оба этих полководца соединятся. Но много времени было потрачено на обсуждение планов, которые молодой принц посылал на согласование деду-королю.
В начале июля решили нанести удары по Генту и Брюгге. Французские отряды внезапно проник ли в оба города. Вандом предложил напасть на Ауденарде, чтобы овладеть долиной Шельды и тем самым прикрыть всю Фландрию.
11 июля первые колонны, приблизившись к этой крепости, заметили противника, разместившегося на высоте с многочисленной артиллерией. Мальборо и принц Евгений соединились; они уже вышли на Шельду и опередили неприятеля. Первые французские колонны пошли в атаку, и их поддержали те, которые двигались за ними, но правильного сражения не было. Артиллерия осталась в тылу, и Вандом использовал лишь десять пушек, которые ему прислали, как только послышался шум боя. Герцог Бургундский не принял участия в деле, потому что его штаб советовал ему проявить осторожность. Добрая часть армии смотрела на бой, «как смотрят оперу из третьих рядов лож». К вечеру ситуация была неопределенной. Вандом хотел остаться на поле боя, чтобы сразиться завтра. Ему возражали герцог Бургундский и офицеры из окружения принца. Рассказывают, что Вандом, выйдя из себя, сказал офицерам: «Господа, я хорошо вижу, что вы все этого хотите: значит, надо отступать», а принцу, глядя на него, сказал: «И вам, монсеньор, давно хочется этого»[27]. Отступление еще раз превратилось в беспорядочное бегство. Командования не было. В те дни французская армия потеряла три тысячи убитыми, четыре тысячи ранеными, восемь тысяч пленными, три тысячи дезертировали. Отдельные отряды бежали куда попало — к Лиллю, Турне, Ипру. Основные силы окопались под Гентом, за Брюггским каналом, оставив дорогу на Францию открытой.
15 июля Мальборо перешел французскую границу, разорил Приморскую Фландрию и Артуа. Тем временем принц Евгений подготовил в Брюсселе боевые средства для осады Лилля. Атаковать большой город, хорошо укрепленный, оставив в тылу вражескую армию, — рискованная операция. Вандом хотел помешать Евгению и Мальборо соединиться еще раз. Герцог Бургундский не позволил ему этого под предлогом, что надо охранять Гент и Брюгге. 6 августа Евгений двинулся в путь. Его огромный обоз из трех тысяч повозок, который охраняло двадцать тысяч солдат, даже не потревожили. 12 августа он подошел к Лиллю, который и обложил с 45 тыс. бойцов. Мальборо с 40 тыс. солдат прикрывал осаду.
Весть об этом вызвала в Версале сильное смятение, и Людовик XIV приказал Вандому и герцогу Бургундскому соединиться с Бервиком, прикрывавшим границу между Сент-Аманом и Мортанью с 30 тыс. солдат, и идти на помощь Лиллю. Но разлад между Вандомом и герцогом Бургундским обострялся. Армия разделилась на «вандомистов» и «бургундцев». Потратив много времени на обсуждения, 30 августа герцог Бургундский наконец решился покинуть Гент и идти на соединение с Бервиком. С силами в 120 тыс. человек он приблизился к Лиллю. Крепость оборонялась отважно, ее защиту обеспечивали Буффлер, у которого было всего девять тысяч бойцов, и население[28]. Вандом хотел незамедлительно атаковать, чтобы не оставить Мальборо времени укрепиться. Бервик придерживался противоположного мнения. Герцог Бургундский, которому Людовик XIV дал «решающие полномочия», не посмел взять на себя ответственность за решение и запросил указаний у Версаля. Шамийар, посланный королем для разрешения спора, приказал, чтобы предприняли атаку. Но время было упущено: Мальборо возвел прочные укрепления, которых канонада разрушить не могла.
Тогда решили заставить противника снять осаду, воспрепятствовав его снабжению; но провизия до него доходила.
22 октября город сдался «после самой мощной и лучше всего проведенной обороны, о какой только можно говорить». Буффлер отступил в цитадель. Он надеялся на помощь, которая не пришла. Герцог Бургундский, который играл в волан, когда узнал о капитуляции Лилля, даже не прервал партию. 9 декабря Буффлер капитулировал. Через несколько дней Брюгге и Гент открыли ворота Евгению и Мальборо. Таким образом, вся эта кампания была катастрофической. Во всем королевстве испытывали чувство национального унижения. Буффлер приобрел популярность в результате красивой обороны; король поблагодарил его и возвел в герцоги и пэры. Последний не скрывал скорби, еще усиливавшейся от бесед с маршалом, по которым он «ясно видел, что этих бед можно было не допустить». За них отчасти нес ответственность герцог Бургундский. Фенелон, его наставник, в то время обвинял его в «легкомыслии, бездействии, нерешительности... в том, что он слишком прислушивался к дурным советам слабых и робких людей и даже своего исповедника, который брался говорить с ним о войне».
Но общественное мнение возложило вину на самого короля. Многие, как Сен-Симон, упрекали его за «слепоту при выборе, горделивое желание все делать самому, зависть к былым министрам и полководцам, продиктованное тщеславием стремление назначать своими помощниками таких людей, которым невозможно будет приписать заслуги, дабы ни с кем не делить славу великого» [здесь и далее Сен-Симон цитируется в пер. Ю. Б. Корнеева. — Прим. пер.]. С особой ненавистью Сен-Симон клеймил «всю эту прискорбную систему управления, приведшую государство к очевидной опасности окончательной катастрофы и ввергшую в крайнее отчаяние сего владыку мира и войны, сего каравшего народы раздавателя корон, сего завоевателя, сего величайшего из великих, сего бессмертного, на памятники которому извели всю бронзу и мрамор...»
Между тем официальные посредники, зондируя почву, продолжали переговоры в надежде на мир. Голландцы в течение кампании передали в виде письма, написанного ван дер Дюссеном, свое предварительное условие — пусть французский переговорщик представит «сделанные ранее предложения насчет Испаний и Индий, Миланской области и Нидерландов и того, что было добавлено, а также выгодный торговый договор». Под «тем, что было добавлено», они подразумевали крепости «барьера», который надлежало возвести на французской территории.
При катастрофическом исходе последней кампании эти требования, сколь бы суровыми они ни были, не казались чрезмерными. Людовик XIV велел Торси написать, что согласен «ради такого блага, как мир, вести переговоры на запрошенных условиях, приняв их за основу». В Голландию тайно послали Руйе, председателя Большого совета. В местечке Стрейенсас, где была назначена встреча, его ждали ван дер Дюссен, пенсионарий Гауды, и Бёйс, пенсионарий Амстердама.
17 марта 1709 г. они заявили ему, что записка ван дер Дюссена «действительно содержит пункты важнейшие и первые из подлежащих рассмотрению, но что есть и другие пункты, не менее важные», а именно: Филиппа Анжуйского следует полностью лишить испанского наследства; в отношениях с империей следует вернуться к Мюнстерскому договору 1648 г., истолкованному в германском духе; Людовик XIV, чтобы удовлетворить Англию, должен признать королеву Анну и «протестантское наследование», изгнать претендента Иакова Стюарта из своего королевства и уступить Дюнкерк. Для себя голландцы требовали «барьер», состоящий из городов Завоеванных земель [Pays Conquis][29], которые союзники отобрали или рассчитывали отобрать у Франции, — Вёрне, Ипра, Менена, Лилля, Турне, Конде и Мобёжа, а также крепости Юи, Льеж и Бонн и восстановление тарифа 1664 г.
Король настолько нуждался в мире, «что донесение президента Руйе не могло его обескуражить». Переговоры начались. Встал вопрос о том, чтобы отдать Филиппу V королевство Обеих Сицилий. Но голландцы вернулись ко всем своим требованиям, когда в дело вмешались принц Евгений и Мальборо. Они знали, что Франция приперта к стене, и хотели довести ее до ситуации, в какой был подписан Пиренейский мир 1659 г.
21 апреля голландцы заявили, «что союзники никогда не согласятся оставить королю Филиппу ни малейшей части испанской монархии, ни в качестве компенсации, ни в любом другом качестве, в каком бы об этом ни попросили». Относительно «барьера» они отказывались идти на какие-либо уступки.
Руйе думал, что король, едва узнав об этих условиях, отзовет его. Ничуть не бывало. К бедствиям войны добавились другие несчастья[30]. Лютый мороз, каким в начале января внезапно сменилась оттепель, уничтожил всякую надежду на урожай. Голод, опустошивший некоторые области, грозил всей стране. «Несколько месяцев в Париже ели только хлеб. Некоторые семьи, даже придворные в Версале, питались овсяным хлебом. Пример подала г-жа де Ментенон». Всех охватил упадок духа; в окружении короля были сторонники мира любой ценой. 28 апреля Людовик XIV собрал в Версале дофина, герцога Бургундского, канцлера Поншартрена, герцога де Бовилье — главу Финансового совета, Шамийара, Демаре и Торси. Бовилье описал «крайнюю нужду страны» вследствие бедственного положения Франции. Поншартрен «еще добавил черной краски в эту безрадостную картину». Демаре признал, что исчерпал все запасы. «Столь печальную сцену, — пишет в своих «Мемуарах» Торси, — описать было бы трудно, даже если бы было позволено раскрыть тайну того, что было в ней всего трогательней». Этой тайной, по словам Вольтера, были всего лишь пролитые там слезы. Король, «живо тронутый состоянием своего королевства», решился пожертвовать последним. Торси прочел депешу, которую составил для Руйе и где рекомендовал тому добиться от голландских депутатов четкого и ясного объяснения, но, главное, не прерывать переговоры. Он вызвался сам поехать в Голландию.
Он прибыл в Гаагу 6 мая. Хейнсиус, не предупрежденный о его прибытии, не скрыл удивления, увидев, что в Гаагу просить мира приехал министр Людовика XIV. Действительно, это показывало, что удача перешла на другую сторону.
Сначала Торси вступил в переговоры с голландцами, которым предложил французские города, потребованные в качестве «барьера», включая Лилль. Но голландцы не хотели заключать никаких соглашений без союзников. 18 мая к принцу Евгению в Гааге присоединился Мальборо. Он потребовал, чтобы Филиппа V лишили владений без компенсации, и посоветовал, чтобы французский король в возмещение убытков отдал внуку Франш-Конте, сделав вассальным королевством. Людовик XIV согласился обездолить внука, потому что это было «единственной возможностью заключить мир». Он согласился признать «протестантское наследование» в Великобритании. Он согласился разрушить порт и укрепления Дюнкерка. Договорились даже об изгнании претендента. И англичане, и голландцы были удовлетворены. Но принц Евгений потребовал реституции Страсбурга и Эльзаса. Торси и Руйе, предложив «передать Страсбург империи, чтобы он, как прежде, стал имперским городом», и получив отказ, приготовились покинуть Гаагу.
Хейнсиус удержал их. Он попросил Руйе записать статьи, по которым достигнута договоренность; к ним следовало добавить требования союзников по спорным пунктам и все вместе послать Людовику XIV. После ответа короля либо можно будет подписать перемирие, либо возобновятся военные действия. Насчет уступки Испании король заявил, что покинет внука и отзовет свои войска. Но союзники знали, что Филипп V, только что добившийся от кортесов признания своего сына наследником, будет защищаться. Они не хотели брать его изгнание на себя и таким образом вести войну, в то время как Франция будет жить в мире.
Наконец, Торси, «убежденный, что рассчитывать на соглашение нам больше не следует», счел, что было бы полезно «по меньшей мере точно выяснить, на каких конкретных условиях враги согласятся на мир». Он попросил пенсионария составить проект договора. Хейнсиус, посоветовавшись с Мальборо, Евгением и Цинцендорфом, которого только что прислал император, 27 мая передал Торси план из сорока статей, которые назвали Гаагскими прелиминариями.
Союзники воспроизвели в этом акте все свои притязания и добавили к ним следующее: Людовик XIV признает Карла III Габсбурга королем и повелителем всех испанских владений и испанской монархии и гарантирует, что его внук в течение двух месяцев оставит королевство австрийскому принцу. Если Филипп откажется, «христианнейший король, государи и государства, подписавшие договор, совместно примут меры, пригодные для того, чтобы обеспечить полное выполнение настоящего соглашения». И когда Людовик XIV примкнет к этому проекту, содержащему столько тягостных статей, когда он выполнит требования всех этих статей, включающих уступку Страсбурга империи, уступку Ньюфаундленда англичанам, снос укреплений и порта Дюнкерка, возвращение Савойи ее герцогу, ему предоставят не мир, а короткое перемирие на два месяца, в течение которых могут возникнуть новые требования.
Тем не менее король Франции согласился на все эти условия, за исключением статьи IV, которая обязала бы его вести войну с собственным внуком. Но именно это унижение и этот позор победители хотели ему навязать. Переговоры были прерваны.
Людовик XIV решил сделать судьями своего поведения и поведения врагов своих подданных. Вандом еще в 1706 г. хотел, чтобы он обратился к народу, созвав Генеральные штаты. Он писал Шамийару 21 октября: «Если враги откажутся от публичных переговоров, предложенных им, я не вижу для короля иного выхода, чем срочно собрать сословия своего королевства и самому описать им дерзость врагов; не сомневаюсь, что такой поступок пробудил бы гордость народа и дал нам возможность продолжить войну...» Людовик XIV не мог созвать депутатов от народа, не вступив в противоречие со всем своим царствованием и с собой самим. Но он написал архиепископам, губернаторам и интендантам, объясняя им состояние, в какое зашли переговоры, очень красивое письмо, которое завершил словами:
Таким образом, я намерен довести до сведения всех, кто столько лет выказывал мне усердие, своими трудами, состоянием и кровью способствуя поддержке столь тяжкой войны, что единственной платой, которую мои враги намерены дать мне за предложения, каковые я соблаговолил им сделать, было бы перемирие, длительность которого, ограниченная двумя месяцами, предоставила бы им преимущества более значительные, чем они могли бы надеяться получить от уверенности в своих войсках... Я хочу, чтобы мои подданные от вас узнали, что они бы уже наслаждались миром, если бы предоставление им блага, какого они обоснованно желают, зависело исключительно от моей воли, но что для его обретения нужны новые усилия, ибо, на какие бы огромные уступки я ни пошел, это будет бесполезно в том смысле, что не восстановит общественного спокойствия.
После того как это письмо было обнародовано, «по всему королевству раздался единодушный вопль негодования и мести».