Мы остановимся на этом рубеже и подумаем над тем, чем было Литовско-Русское государство, каково было его экономическое, политическое и социальное устройство. Но прежде отметим, что, как мы видели, Польша и Москва положили естественный предел расширению территории Великого княжества и распространению власти великих князей литовских. Тем не менее, ко временам Витовта и Ягайло Литовско-Русское государство стало одним из крупнейших государств Восточной Европы. Правда, более позднее определение этого государства как «Литва от моря и до моря», гревшее душу националистам всех мастей, как подметил ещё А. Е. Пресняков, вряд ли соответствует действительности. От Чёрного моря Великое княжество всегда отделяла полоса отчуждения, кусок Дикого Поля, где скитались орды свирепых кочевников. Тем не менее, размеры этого государства впечатляют. Другой вопрос, насколько эти размеры соответствовали силе и потенциалу государства. Да и насколько оно уже в полной мере стало государством и таковым себя воспринимало?! Вспомним наблюдения Э. Гудавичюса над документами Кревской унии...

Экономика ВКЛ вполне напоминает ту, что была в древнерусских землях. Это комплексное хозяйство — сочетание земледелия, животноводства и разного рода промыслов. В литовских землях появился свой тип кирпича, балтская техника кирпичной кладки, «скорлупная» конструкция, сочетающая каменную и кирпичную кладку. Но знаток литовской старины Э. Гудавичюс справедливо отмечает, что города собственно литовских земель «были слабыми и малонаселёнными. За исключением Вильнюса и Кярнаве, на занятой литовцами территории городов не было». В русских землях продолжали жить и здравствовать города, уходившие своими корнями в глубокую старину, развивалась и сеть сельских поселений. Получает развитие торговля, причём в землях Литвы деньги заменяли продолговатые полукруглые слитки — литовские рубли, а затем получили распространение пражские гроши и монеты других стран Европы.

В экономической сфере очень сильно было влияние древнерусского населения и его культуры. Причём древнерусская экономика в полной мере сохранила свои традиции, ее ведущей отраслью было земледелие. Возделывали прежде всего злаки: пшеницу, овёс, ячмень, пшено, просо, жито, а также гречиху, горох, а на землях будущей Белоруссии — лён. Сельское хозяйство совершенствовалось: утвердилась паровая система, улучшилась конструкция сельскохозяйственных орудий. Как и в Древней Руси, значительное место в хозяйстве занимали промыслы: охота, рыбная ловля, бортничество (добыча мёда диких пчёл).

Железоделательное производство, так же как и раньше, было занятием сельского населения. Археологические раскопки выявили его остатки в виде специальных печей-горнов и отходов производства: криц, шлаков. Серьёзные изменения наблюдаются в городском гончарстве, где на смену ручному гончарному кругу приходит более производительный — ножной. Как подметила А. Л. Хорошкевич, набор ремесленных специальностей вполне напоминает древнерусский. Города, как и раньше, сохраняли свой земледельческий характер. В торговле существовали те же обычаи, что и раньше. Сохранились те же названия пошлин; из Древней Руси происходят и меры товаров: кади, коробьи, бочки, безмены, пуды, локти и аршины.

Каков был социально-экономический строй литовских и древнерусских земель? Что касается древнерусских, то автор этих строк принадлежит к тем историкам, которые не видят в них развитого феодального землевладения вплоть до монгольского вторжения. Крупное землевладение (вотчина), конечно, было. Оно основывалось на труде рабов, полусвободного и полурабского населения. Но важно осознавать, что оно было островком в море свободного общинного землевладения (И. Я. Фроянов). Социальная жизнь древнерусских земель была буквально перегружена архаическими явлениями, в частности в области семьи и брака, да и в других сферах.[39]

Нет никаких оснований завышать развитие крупного землевладения и социального неравенства и в собственно литовских землях. С В. Т. Пашуто, который «открыл» феодализм в древней Литве, злую шутку сыграли «государственный заказ» того времени, когда он писал свой труд (50-е гг. XX века) и сложный характер источников, о чём у нас уже шла речь в начале. Если существование общины в собственно литовских землях учёный показал достаточно убедительно, то этого нельзя сказать о крупном землевладении. Некоторые его наблюдения в наше время звучат просто курьёзно. В частности, утверждение о том, что уже Миндовг был верховным собственником всей литовской земли.[40] К сожалению, у меня нет возможности разбирать систему доказательств ученого. Сомнение вызывает и формулировка Э. Гудавичюса: в XI–XII вв. сформировалось «викинговое» литовское общество, только лодку здесь заменил конь.[41]

Ясно одно: к началу формирования Великого княжества Литовского племенное сообщество являлось ещё архаическим социумом. Другое дело, что крупное землевладение (надо оговориться, что в Великом княжестве оно никогда не было особо крупным, подобно польским фольваркам) здесь имело лучшие условия для своего развития, чем в русских землях. Ведь община в «коренной» Литве не достигла такого уровня развития, как на Руси, и поэтому не могла быть таким же сдерживающим фактором.

Итак, встретились два общества: архаическое древнерусское и ещё более архаическое древнелитовское. На основе литовского вождества и древнерусских городов-государств (волостных общин) формируется нечто новое. Но что?[42]

Прежде чем ответить на этот вопрос, вспомним ещё раз о федеративном характере ВКЛ. Конечно, это была средневековая федерация, да и сам этот современный термин здесь можно применять сугубо условно.

Но в рамках этой федерации некоторые древнерусские города-государства, попав в благоприятные условия, не только сохранились, но и получили стимул для дальнейшего развития. Ярчайшими примерами такого пути были восточные земли: Полоцкая, Витебская, Смоленская. По сути дела, эти земли — те же комплексы соподчинённых общин, что и в «киевский период».[43]

Конечно, в других землях эти древнерусские черты предстают перед нами в более стёртом виде, но в целом можно говорить о сохранении на территории русских земель ВКЛ мощного общинного наследия, своего рода общинного строя, который состоит из остатков и модификаций древнерусской общинности. Приведём для примера так называемые Поднепровские и Подвинские волости, своего рода маленькие модели городов-государств, которые живут и в XVI в. Не менее сильной община была и на южных рубежах в Черкасском, Каневском, Киевском, Браславском поветах, где обитало военно-служилое мещанство. Община была сильна и на собственно литовских землях. Здесь лаукиники (общинники) собирались на свои сходки — «копы».

Лишь постепенно формируются архаические сословия. Значительную часть высшего сословия составили князья Гедиминовичи и Рюриковичи, другим ингредиентом высшего сословия становятся бояре — наследники бояр Киевской Руси. Первоначально эта «элита» выполняет те же функции, что в прежние времена: участвует в делах правления, не очень-то отрываясь от общины. Ситуация меняется на протяжении XV в., когда по мере развития боярского землевладения пути бояр и остального населения расходятся. Именно бояре (русские и литовские) вместе с измельчавшими князьями получают те сословные привилегии, которые под влиянием Польши начинают распространяться в Великом княжестве Литовском. Более того, они получают и польское название — шляхта, а боярами (панцирными и путными) стали называть более мелкое служилое население, которое социально граничило с боярами-слугами. В конце XV–XVI вв. высшую группу знати, в основе которой было старолитовское боярство, называли на польский манер «панами». Главной обязанностью этого сословия была военная служба.

Со временем в отдельную категорию выделяются и жители городов, которых сначала называют «местичами», а позже «мещанами». Они несли службу, которая включала в себя «блюдение» городских укреплений, военные повинности. Под достаточно неопределённое для тех времён понятие «крестьянство», помимо вышеупомянутых панцирных и путных бояр и слуг, подходят ещё люди тяглые и люди данные. И те, и другие были свободны и несли службы на господаря, т. е. великого князя, причём главной их обязанностью было обслуживать господарские дворы и платить налог — дань.

От всех категорий населения отличались рабы, которые назывались, как и в Киевской Руси, челядью и холопами. В литовских землях невольники именовались паробками или койминцами. Помимо рабов, все категории населения были свободны и все несли ту или иную службу в пользу государя. Сословия имели много архаических черт, свидетельствовавших об их недавнем появлении: родовые пережитки, архаика в семейно-брачных отношениях и т. д. Это и понятно: в Киевской Руси никаких сословий не было, да и в древнелитовском обществе они отсутствовали — сословия появляются буквально на глазах исследователя Великого княжества Литовского.

Непосредственно с социальной историей ВКЛ связана проблема возникновения и развития государственной и частной земельной собственности. На протяжении XV в. в ВКЛ формируется государственная (господарская) земельная собственность, которая окончательно оформляется реформами Сигизмунда Августа в 50-е гг. XVI в. В состав её входят земли этнической Литвы и ряд земель Восточной Белоруссии. Крупное частное землевладение формируется также довольно поздно и несёт на себе много «родовых» черт: право родового выкупа, закуп, запродажа и т. д. Магистральным путём формирования земельных владений были княжеские пожалования, хотя нельзя отрицать и путь «снизу», включавший в себя покупку, мену и захват земли.

Передаче населённых и ненаселённых земель предшествовало пожалование кормлений и держаний, как было и в Киевской Руси. Это не только «выбирание доходов», но и форма управления. Материалы Литовской Метрики полнятся сообщениями об этих вне-земельных доходах знати. Такого рода пожалования могли быть отправной точкой и для земельных даров. Власть за службу могла пожаловать землю, а могла соболью шубу или кусок дорогой ткани.

В основе всего в древний период была служба, служебные отношения буквально пронизывают общественную и экономическую жизнь государства. Такую стадию государственности можно назвать архаическим военно-служилым государством. В основе лежит так называемая служебная система, которая давно и плодотворно изучается на материалах Центральной Европы польскими, чешскими и венгерскими историками. Была она и в Киевской Руси, но в условиях непосредственной демократии не получила развития.

В условиях литовского «завоевания» эта система получает стимулы к росту, что отражено даже в летописях. Например, киевляне «вдарили чолом» Гедимину и «поддалися служити ему и присягу на том дали». Также и «переяславляне» и др. Определение «военно-служилое» мне представляется гораздо более предпочтительным, чем применяемые советскими и литовскими историками понятия «ранняя монархия», «военная монархия» и т. д. Дело в том, что монархическая власть может вызреть уже в гораздо более развитом обществе, чем то, которое мы застаём на литовско-русских землях в XIII–XIV вв. Очень интересную историческую параллель даёт нам прусская государственность, которая не только близка литовской, но и фактически переплетается с ней. Установлено, что в той части Пруссии, что была населена не орденскими братьями, а пруссами, сформировалась архаическая теократия. Здесь властвовали жрецы во главе с верховным жрецом Криве. Эта политическая структура была разрушена немецкими завоевателями.

Говоря о военно-служилом государстве, надо отметить простоту государственного аппарата. После отмены в конце XIV в. областных княжений эстафета княжеской власти перешла к воеводам и наместникам. Они обладали значительными прерогативами, но власть их долгое время ограничивалась древнерусскими демократическими традициями. Горожане требовали у великого князя заменить «нелюбого» наместника. Рядом с наместником был тиун, который являлся преемником древнерусского тиуна. Ещё одна должность — городничий, осуществлявший строительство городских укреплений. Хозяйством и таможней ведали ключник и осменик, отдельные поручения выполняли детские.

Центральный аппарат своими корнями уходил в древнерусскую княжескую старину и был слаб. Огромную роль в осуществлении им государственных функций играли, как уже говорилось, всякого рода кормления и держания. Слабость центрального управления с самого начала отличала Великое княжество Литовское от Московского государства, довольно рано пошедшего по пути всемерного укрепления власти. Общегосударственный архив начинает формироваться довольно поздно. «К письменному документу даже до начала XV в. сохранялось скептическое отношение, как к элементу чужеземной культурной традиции», — заметил как-то литовский историк А. Д. Банионис, кстати, сын знаменитого литовского актёра — одного из кумиров моего поколения.

Налоговая система этого архаического государства формировалась под мощным древнерусским воздействием. Основой поборов с населения было «полюдье», живой элемент древнерусской старины. К этому же типу «налогов» относились «стация» и «дар». Очень древними были поборы на слуг князя: ловчее, тивунщина, а также судебные доходы в пользу администрации. В глубь столетий уходили и военные повинности: городовая, «польная сторожа». Правда, ситуация экстерриториальности власти великих князей вызвала появление и прямого налога — «дани». Но кардинально систему меняет развитие крупного иммунизированного землевладения. Оно не только наносит удар по древним повинностям, но и приводит к появлению в начале XVI в. совершенно нового прямого налога — «серебщизны».

Вот тут мы и подошли к очень важному явлению, которое сильно повлияло на государственность в следующий период её истории. Речь идёт о том же иммунизированном землевладении. «Иммунитет» — привилегия, освобождение от тех или иных налогов и повинностей, которое государство даёт какому-либо из субъектов на своей территории. Это важнейший рычаг управления в эпоху Средневековья. Но развитие иммунизированного землевладения имело и другую сторону — оно разрушало прежние архаические структуры. Подобным образом оно разрушило в XIII в. гродско-служебную систему в Центральной Европе (Чехия, Польша). Тот же процесс идёт и в Литовско-Русском государстве.

Иммунитетом было и магдебургское право, которое даровалось великими князьями городам Великого княжества. Это система средневекового немецкого городового права, получившая распространение в Германии и соседних землях славян. Сначала неразвитый в экономическом отношении город не нуждался в такого рода иммунитетах. Однако, по мере развития иммунизированного землевладения, волостная территория всё больше оказывалась в руках землевладельцев-бояр. Теперь эти «новые русские» становились в городе чужеродным элементом и дестабилизировали городскую жизнедеятельность. Города проявляют заинтересованность в магдебургском праве, но с самого начала оно причудливо переплеталось с прежним обычным правом.

Развитие крупного иммунизированного землевладения (не всегда, впрочем, оно было по-настоящему крупным), формирование сословий, кардинальное изменение роли городов — всё это вело к возникновению нового типа государственности: на смену архаичному военно-служилому государству шло сословно-аристократическое государство.

Наиболее ярким симптомом появления такой государственности был великий вальный (вольный) сейм (сойм), историю которого надо начинать с начала XVI в. Это съезд панов и шляхты. В правление Сигизмунда I Старого (1506–1548), который был избран и польским королём, этот институт постепенно набирает силу. Значит, шляхта в ВКЛ жила в землях, а для выработки общих решений собиралась в центр. И в этом ВКЛ отличалось от Московского государства, где по мере объединения земель знать собиралась вольно (или невольно) под мощной дланью верховного правителя в славном городе Москве. Так сложилась Боярская Дума Российского государства. Своей структурой она напоминает историкам слоёный пирог, в котором перемежаются различные слои знати: старомосковская знать, бояре-князья суздальские, ярославские и т. д.

В ВКЛ растут полномочия и господарской Рады, выполняющей всё большее количество поручений короля. Рада была своего рода ядром вального сейма. Литовский сейм не только по названию, но и по сути напоминал соответствующий орган власти в соседней Польше. Рождение сейма говорило не только о том, что новое государство сословное, но и о том, что оно уже в большей степени государство в смысле территориального объединения и сплочения разрозненных земель Великого княжества. Объединению способствовало и создание первого Литовского Статута 1529 г. — единого свода законов государства.

Внешнеполитическое положение государства между тем остаётся весьма сложным: начинается «странная война» с Московским государством. Странная потому, что уже тогда воевали очень близкие между собой этнически народы, которые и отличить-то было трудно. Да и устойчивой границы между этим государствами не было.

Война возобновляется во втором десятилетии XVI в. Российские войска после долгих усилий в 1514 г. взяли Смоленск, но потом потерпели сокрушительное поражение под Оршей.[44] Впрочем, значение этого поражения, видимо, не надо переоценивать, т. к. вернуть Смоленскую землю королю не удалось. Так называемая Стародубская война 1534–1537 гг., хотя и не ознаменовалась такого рода значительными сражениями, но также была тяжёлой и кровопролитной.[45] Если к этому добавить, что приходилось ещё воевать с Крымским ханством (в 1527 г. у Ольшаницы литовцы разбили татар), то сложность положения ВКЛ станет ещё понятнее. К тому же в казне уже катастрофически не хватало средств, чтобы вести активную внешнюю политику.

Возникает вопрос, который ещё в начале XX в. поставил выдающийся исследователь М. К. Любавский: почему уже в это время Великое княжество Литовское не объединилось с Польшей в единое государство? И сам же он отвечал на этот вопрос: оно ещё не было готово к такому соединению по внутреннему своему состоянию.[46] Действительно, государство хранило ещё много прежних традиций. Взять, например, Статут 1529 г. Он ещё очень архаичен, буквально пронизан духом Русской Правды. Да и сейм имел ещё номинальный характер, на него иной раз собирались случайные люди, а автономия земель сохранялась в полную силу. Мятеж Михаила Глинского (1508) — авантюриста восточноевропейского масштаба — показал, что знать Великого княжества ещё далека от консолидации, а в среде её сильны противоречия. Правда, этот мятеж, который уже не опирался на народные массы, показал и степень отрыва знати от простых людей. Он был делом рук самого Глинского и его родни. Мятежный князь напал на своего главного противника — польского дворянина, а потом бегал по окрестностям с его головой, надетой на пику. В конечном итоге, потерпев поражение от правительственных войск, Глинский бежал в Москву, где через некоторое время оказался в тюрьме.

Ситуация меняется при следующем правителе. Уставший под бременем лет и государственных забот Сигизмунд ещё при жизни передал дела правления своему сыну Сигизмунду-Августу, который и стал активно править после смерти отца (1548–1572). Большую роль в делах правления играла его мать — вторая жена Сигизмунда Старого — Бона, происходившая из рода Сфорца, долгое время правившего Миланом. Интересы Боны приходили в противоречие с интересами высшей знати, среди которой выделялись представители семейства Радзивиллов: Николай Радзивилл Чёрный и Николай Радзивилл Рыжий. Возвышению Радзивиллов способствовала трогательная любовь Сигизмунда-Августа к сестре Николая Рыжего — вдовствующей Варваре Гаштольд. Этот средневековый роман нашёл яркое отражение в искусстве Нового времени.

Именно Бона, используя свой итальянский и польский опыт, начала реформы в своих владениях, которые вошли в историю под названием «волочной померы». Затем реформа была проведена во всех господарских имениях, т. е. государственных землях ВКЛ.[47] Суть реформы была в том, что повинности чётко увязывались с размерами крестьянской земли. При этом земля разбивалась на участки и обрабатывалась с помощью трёхпольного севооборота. «Волочная помера» окончательно регламентировала деятельность крестьян, прикрепила их к земле. По примеру господарских владений реформу стали проводить и частные владельцы. Другой стороной реформы было то, что она наносила смертельный удар по всем архаическим явлениям социальной и политической жизни на местах, которые сохранялись со времён Киевской Руси.

Реформа была вызвана, конечно, не только пожеланиями Боны и других. Объективным обстоятельством был рост интереса на Западе к товарному зерну и, соответственно, рост товарности сельскохозяйственного производства. В советской историографии это явление называли «вторичным закрепощением крестьян в странах к востоку от Эльбы». Хотя это было не вторичное, а в действительности первичное закрепощение, но суть дела советские историки уловили правильно.

Аграрная реформа по замыслам тех, кто её проводил, должна была увеличить политический вес и влияние великого князя. Но, как подметил исследователь реформы В. И. Пичета, вместо этого получилось ослабление его авторитета и увеличение значения шляхты.[48] Неудивительно, что за экономическими последовали и административные реформы. Но ещё до этого в дело, как всегда грубо, вмешалась тяжкая война.

Речь идёт о Ливонской войне. Война началась, как известно, столкновением Российского государства с Ливонией — государством-наследником былой рыцарской (во многом сомнительной) славы. В 1558 г. московские войска фактически нанесли поражение Ливонии, и она запросила помощи у ВКЛ. Государственные мужи Литвы прекрасно понимали, чем грозит для них утверждение Москвы на берегах Балтийского моря, и решили поддержать соседа.

В августе 1559 г. был заключён договор, согласно которому магистр отдавал свой орден и себя под протекторат Сигизмунда-Августа, а для возмещения военных расходов передавал ему пять замков со всеми их территориями, с населением и доходами.

Теперь началась война между ВКЛ и Московским государством. Сразу же выяснилось, что Ливония в таком состоянии, что для начала надо её просто присоединить к Литве, а уж потом пытаться защищать. Это и было сделано. Впрочем, положение самой Литвы это не улучшило: средств на ведение войны по-прежнему не хватало, и власть постоянно обращается к «станам» (сословиям) государства с просьбой пополнить казну.

В этих условиях привилегии шляхты только росли, в частности, в области вышеупомянутого административного устройства. Были учреждены земские суды по польскому образцу, о чём давно уже мечтала шляхта. Введение же таких судов вызвало необходимость нового деления территории государства: страна была поделена на судовые поветы. На Виленском сейме 1565–1566 гг. шляхта обратилась с просьбой к господарю, чтобы он разрешил в новых судовых поветах иметь поветовые сеймы. На такие сеймики должна была собираться вся шляхта повета не позже, чем за четыре недели до вального сейма. Это значительно усилило роль и влияние шляхты в государстве. Одновременно было увеличено и количество воеводств, так же как и число военных округов.

С учётом всех этих достаточно серьёзных изменений был пересмотрен и Литовский Статут — в 1566 г. вышла его новая редакция. Вот почему новый Статут отличался от старого не только большим объёмом, но и большей ясностью правовой мысли и системностью. Он гораздо ближе по духу к своим западным родственникам, чем архаичный Статут 1529 г.[49]

В общем, страна для завершения униатского процесса была готова гораздо лучше, чем в предшествующие времена. Однако дело всё равно не обошлось без борьбы между различными группировками знати, достигавшей временами высокого накала. Столкнулись разные модели унии: одна вызрела в головах поляков, а другая — в умах литовско-русской знати. Поляки хотели полной инкорпорации, а знать ВКЛ желала сохранить государственную самостоятельность своей страны. Борьба продолжалась на нескольких сеймах и на самом «спольном сейме», который король назначил в польском городе Люблине. И та, и другая сторона соревновались в острословии и изворотливости ума. Поляки доказывали, что уже Ягайло «подарил Литву Польше». Крупный государственный деятель Литвы Иван Ходкевич отвечал: «Если мы вам подарены, тогда зачем вам нужна уния с нами?» А известный уже нам Радзивилл Рыжий выдвинул принцип свободы народа: «Никто не мог подарить нас кому-либо, ибо мы свободные люди...» Впрочем, «свободными» к этому времени в ВКЛ были уже далеко не все...

Силы Великого княжества и его знати уже были истощены. В 1569 г. была заключена знаменитая Люблинская уния, согласно которой Великое княжество Литовское и корона Польская объединяются в одно государство, составляя одну Речь Посполитую (польская калька с двух знакомых всем слов: res publica[50]). Во главе этого государства стоит король, который избирается шляхтой Польши и Литвы. Рада и сейм становятся общими, печатается общая для всех монета, дипломатическая деятельность ведётся сообща.

И всё-таки Великое княжество сохранило определённую самостоятельность в составе Речи Посполитой, что во многом было связано с правовой неопределённостью и противоречиями самого акта 1569 г. «Люблинская уния не могла закончить историю особой литовской государственности» (А. Е. Пресняков). Его территория, правда, резко сократилась, поскольку Подляшье и украинские земли отошли непосредственно к короне, т. е. Польше. Другими словами, ВКЛ теперь ограничивалось собственно Литвой и белорусскими землями. Но и генеральный сеймик ВКЛ — не просто преддверие общего с поляками сейма, и суд свой отдельный — главный литовский трибунал, и определённая финансовая самостоятельность. А в 1588 г. был принят новый Литовский Статут — третий за столетие!

Для нас важно сделать вывод, что история ВКЛ даёт нам уникальную возможность проследить за эволюцией политического строя восточных славян (и, естественно, литовцев) от ранних политических форм — вождеств и городов-государств (литовцы эту стадию миновали) — через стадию военнослужилой государственности к развитой сословно-аристократической государственности, которая вводит восточных славян в мир западных стран. Такая эволюция обеспечила довольно долгую и плодотворную жизнь в ВКЛ древних славянских общинных традиций, уходящих своими корнями в Киевскую Русь. В то же время славянское влияние, видимо, предопределило и «порог» самостоятельного развития ВКЛ, его стремление опереться на поддержку Польши. Литва взяла в политическом строе славянских городов-государств всё, что могла взять: княжескую власть, боярскую думу и кое-что другое.

Для дальнейшего продвижения по пути прогресса этого было мало. И если в Московском государстве вполне естественным стал монгольский образец политических отношений, то в ВКЛ столь же естественно возобладали западные влияния. Интересно, что евразийский (московский) вариант социально-политической (да и экономической) системы оказался более жизнеспособным и сильным: если бы не объединение с Польшей, Великое княжество могло бы не выдержать противостояния...