В 1900 году канцлером Германской империи был назначен Бернгард фон Бюлов. Опытный дипломат, не лишенный талантов и хорошо приспособленный к постоянным интригам, он стремился демонстрировать преданность монарху и в то же время ограничить влияние Вильгельма II на внешнюю политику. Сам император называл его «моим Бисмарком». Это было верно в том отношении, что новый канцлер стремился вернуть себе то ключевое положение, которое занимал его великий предшественник в системе властных институтов Германской империи. В частности, статс-секретарь ведомства иностранных дел был низведен им фактически до роли простого исполнителя. Бюлов, вполне в духе времени, считал внешнюю политику важнейшим из направлений своей деятельности. Большое значение он придавал взаимодействию с рейхстагом, которое должно было обеспечить ему определенную независимость от императора.

Представления Бюлова о международных отношениях вполне соответствовали взглядам общества и политической элиты того времени. Отношения между европейскими державами воспринимались им через призму культа силы и социал-дарвинизма. Как и многие германские дипломаты, он считал российско-британские противоречия непреодолимыми и собирался играть на них, обеспечивая Германской империи свободу рук на международной арене. Эта внешнеполитическая линия иногда воспринималась зарубежными наблюдателями как хаотичная и непоследовательная. На самом деле, германские дипломаты стремились избежать тесного союза как с Британией, так и с Россией, полагая, что альянс с одной из этих держав неизбежно повлечет за собой войну с другой.

Тем временем ситуация на международной арене менялась отнюдь не в пользу Германской империи. Британские политики, оказавшиеся на рубеже веков в ситуации противостояния сразу с несколькими великими державами, постепенно понимали необходимость отказа от «блестящей изоляции». При этом в Лондоне Германия в эти годы стала восприниматься как наиболее опасный и непредсказуемый конкурент — во многом благодаря стремительному наращиванию германского флота и быстрому подъему экономики. Италия, несмотря на продление в 1902 году Тройственного союза, все больше склонялась к сотрудничеству с Францией. Противоречия Рима и Вены, наоборот, нарастали. В Берлине на первых порах недооценивали исходившую от этих процессов угрозу; в марте 1903 года Бюлов назвал Германию «самым желанным союзником в мире».

В реальности империя воспринималась в большинстве европейских столиц не как желанный союзник, а как наиболее опасный противник. Отчасти понимая это, Бюлов стремился ограничить размах «мировой политики». Тем не менее, заключение в 1904 году англо-французского договора (Антанты) стало для германской политической элиты во многом неожиданным и весьма болезненным ударом. С иллюзией «свободы рук» было покончено, положение Германии на мировой арене впервые стало восприниматься как «окружение» кольцом враждебных держав.

Причиной этого «окружения» немецкие политики и общественные деятели считали зависть, которую другие страны испытывают к стремительно усиливающейся молодой империи. Одним из факторов этого усиления являлся бурный экономический рост, продолжавшийся в течение практически всего периода правления Вильгельма II и прерывавшийся лишь короткими спадами. Весьма важную роль в этом процессе играл рост германского экспорта, причем значение последнего прекрасно осознавалось германским обществом. В общественном сознании реализация внешнеэкономических интересов страны приобретала очень большой вес. Поэтому германские политики уделяли экономической дипломатии большое внимание.

Основными направлениями германской экономической экспансии были Балканы, Ближний Восток, Китай и Латинская Америка. При этом львиная доля германского экспорта приходилась на европейские страны, а важнейшим торговым партнером оставалась Великобритания. Это создавало объективную основу для сотрудничества двух держав, однако в общественном сознании обеих стран на первый план выходила жесткая конкурентная борьба. Как известно, восприятие политиками и общественностью сложившейся ситуации играет при принятии решений не меньшую роль, чем объективные факторы, и в отношениях между Германской империей и другими великими державами сложившиеся устойчивые представления друг о друге имели огромное значение.

В 1903–1904 годах настало время продления торговых договоров эпохи Каприви, заключенных, как правило, сроком на 10 лет. Внутри страны существовали определенные противоречия между представителями промышленности (требовавшими низких ввозных пошлин для немецких промышленных товаров в странах-партнерах) и сельского хозяйства (настаивавшими на заградительных пошлинах для аграрной продукции). Объединить эти требования было сложно, и немецкой дипломатии пришлось пустить в ход все свое искусство для того, чтобы добиться выгодных условий. Параллельное проведение переговоров с несколькими партнерами позволяло играть на противоречиях между ними, шантажируя каждую из сторон возможностью заключения более выгодного договора с конкурентом. В 1903 году после сравнительно недолгих переговоров были подписаны торговые соглашения с Италией и Румынией. Переговоры с Россией оказались непростыми, однако на фоне начавшейся на Дальнем Востоке войны российская сторона оказалась вынуждена в конечном счете пойти на уступки. Подписанный 28 июля 1904 года договор был выгоден для германской стороны, поскольку пошлины на немецкие промышленные товары выросли незначительно, что позволило Германии в последующие годы значительно (в 3 раза) увеличить свой экспорт в Россию. Наиболее сложными оказались, однако, переговоры с Австро-Венгрией. Лишь после долгой борьбы в начале 1905 года договор был подписан на выгодных для Берлина условиях.

В это время внимание европейских дипломатов было приковано к происходившему на Дальнем Востоке. Стремительное обострение российско-японских отношений вызвало в Берлине противоречивую реакцию. Вильгельм II практически открыто подталкивал российского кузена к войне, надеясь тем самым добиться улучшения германо-российских отношений. На встрече монархов в Ревеле в августе 1902 года он обратился к Николаю II как к «адмиралу Тихого океана», оставив себе титул «адмирала Атлантического океана». В правительственных кругах реакция была более сдержанной. С одной стороны, германские дипломаты приветствовали переключение внимания России с Балканского полуострова на Средний и Дальний Восток, поскольку это снимало остроту российско-австрийских и, соответственно, российско-германских противоречий. К тому же война России с Японией, союзницей Англии, могла бы вызвать серьезный кризис не только в российско-британских, но и в российско-французских отношениях — Париж в этом случае оказался бы между двух огней. С другой стороны, Гольштейн прозорливо указывал на то, что ослабление России может, напротив, привести к тому, что она пойдет на компромисс с Британией. Поэтому на начальном этапе конфликта Германская империя соблюдала строгий нейтралитет.

Сдержанность германской дипломатии объяснялась не в последнюю очередь тем, что в рядах политической элиты не было единой точки зрения по вопросу о дальнейших действиях. Если антироссийски настроенный Гольштейн выступал за сближение с Великобританией, то Вильгельм II и Бюлов стремились восстановить «провод в Петербург». Свою роль играла и позиция вооруженных сил. Тирпиц воспринимал Британию как основного противника и выступал за ускоренное строительство флота. Это практически не оставляло надежд на компромисс с Лондоном. Армейское руководство все более пессимистически смотрело на перспективы войны на два фронта, особенно если Британия вступит в нее на стороне Франции. Итогом дискуссий стал проект «континентального блока», в который Германия должна была вступить вместе с Францией и Россией.

На первый взгляд эта идея может показаться очевидной утопией, однако необходимо учесть, что никаких лучших вариантов у германской дипломатии попросту не имелось. Оценивая планы и действия немецких политиков начала XX века, необходимо помнить, что их пространство для маневра было достаточно незначительным и постоянно сужалось. Именно этим, а не глупостью или недостатком реализма объясняются многие на первый взгляд непродуманные шаги германской дипломатии. Значительную роль играла и внутренняя ситуация в стране. В начале XX века империя находилась в состоянии затяжного внутриполитического кризиса. Он был вызван борьбой между консервативными силами, поддерживаемыми государственным аппаратом, либералами и социал-демократами; ни одна из сторон не являлась достаточно сильной для того, чтобы одержать верх, однако любые две могли легко заблокировать действия третьей. Так, из-за сложившейся расстановки сил в тупике оказалась давно назревшая финансовая реформа. В этой ситуации правительству не оставалось ничего лучшего, как прибегнуть к давно испытанному средству — решать внутренние проблемы за счет внешних успехов. Если смотреть на германскую дипломатию сквозь призму внутренней ситуации в стране, то нужно отметить, что альтернативы активному, наступательному внешнеполитическому курсу просто не существовало.

Усилия по созданию «континентального блока» германские политики планировали прилагать по двум направлениям. С одной стороны, следовало поддержать Россию, оказавшуюся в сложной ситуации — война на Дальнем Востоке развивалась не слишком успешно. С другой стороны, требовалось продемонстрировать свою силу и тем самым склонить к уступчивости Париж.

Осенью 1904 года Берлин наконец отошел от позиции строгого нейтралитета в русско-японской войне. Немцы начали снабжение углем кораблей русской Балтийской эскадры, двигавшейся на Дальний Восток. Одновременно германские дипломаты выступили с предложением подписать союзный договор, направленный против Великобритании. Однако этот «пробный шар» остался без положительного ответа. Необходимо отметить, что французская дипломатия также не бездействовала, стараясь оттеснить германских конкурентов и склонить Петербург к скорейшему окончанию войны.

Начавшаяся в России революция обеспокоила германские правящие круги, в первую очередь Вильгельма II. Император справедливо опасался, что ослабление консервативной правящей элиты и усиление позиций либеральных сил в российской политике приведет к еще большей ориентации Петербурга на сближение с державами Антанты. Поэтому деятельность германских дипломатов также оказалась направленной на окончание русско-японской войны. Венцом усилий германской дипломатии на российском направлении стал Бьеркский договор, подписанный 24 июля 1905 года в ходе встречи двух императоров.

Договор, являвшийся, по сути, пактом о взаимопомощи и предусматривавший последующее подключение к нему Франции, был заключен благодаря личным усилиям Вильгельма II, который уговорил российского монарха подписать документ после поверхностного ознакомления и без каких-либо консультаций со своим правительством. Впрочем, германские дипломаты также были поставлены перед свершившимся фактом. Тем не менее, протесты Бюлова касались в первую очередь излишней самостоятельности монарха в дипломатической сфере, а не самого факта подписания соглашения. «Этот договор является большим успехом при условии, что царь останется в живых и у руля», — заявил Гольштейн. На самом деле все зависело от того, согласится ли Париж с этим документом. Поскольку во Франции Германия по-прежнему рассматривалась как основной противник, шансов получить такое согласие в реальности не было. К концу осени 1905 года Бьеркский договор усилиями российских дипломатов утратил всякое практическое значение.

Между тем на французском направлении германская дипломатия спровоцировала серьезный международный кризис, получивший название Марокканского. Поводом для него стали претензии Франции на Марокко, противоречившие существующим международным соглашениям, касавшимся статуса этой территории. В ситуации начала XX века большинство великих держав не имело никаких возражений против французской экспансии в регионе. Однако немецкие дипломаты решили использовать удобный повод для того, чтобы нанести западной соседке ощутимое дипломатическое поражение и склонить Париж к уступчивости. Свою роль играли и интересы германских деловых кругов, стремившихся расширять экономическое проникновение в Марокко.

31 марта 1905 года Вильгельм II нанес визит в марокканский порт Танжер, встретился с султаном и пообещал ему поддержку со стороны Германии. Этот шаг, позднее представленный как один из монарших экспромтов, в реальности был тщательно подготовлен германскими дипломатами. Одновременно немецкая пресса, следуя негласным указаниям правительства, развернула антифранцузскую кампанию. Официально германская сторона заявила, что не допустит нарушения соглашения 1880 года и готова защищать независимость Марокко.

До сих пор среди исследователей ведутся споры о целях германской политики. Существуют версии, что в Берлине хотели непосредственно поучаствовать в разделе Марокко или что немецкая сторона стремилась, используя благоприятную ситуацию, нанести Франции военное поражение. Отчасти таким разногласиям среди исследователей способствовали аналогичные разногласия среди ключевых действующих лиц германской дипломатии. В частности, немецкие представители в Марокко, не посвященные в планы Бюлова, выступали за получение от Франции территориальных компенсаций. Что касается немецких военных, то Большой генеральный штаб именно в этой обстановке разработал знаменитый «план Шлиффена». Суть его заключалась в том, чтобы, оставив минимальное количество войск на востоке, стремительным ударом основной массы германской армии через территорию Бельгии окружить и вынудить к капитуляции французскую армию. Нужно отметить, что основные черты этого планы были продиктованы сложившейся ситуацией. Россия после войны на Дальнем Востоке оказалась серьезно ослаблена, а нарушение бельгийского нейтралитета объяснялось уверенностью в том, что Великобритания вступит в войну на стороне Франции (а возможно, и вовсе станет инициатором войны). Однако именно последний фактор сдерживал стремление немецких военных начать боевые действия — флот оказался не готов к схватке с Британией, а сухопутная армия была бессильна против островного противника.

Германский демарш действительно произвел сильное впечатление на французскую общественность и политическую элиту. Общим было стремление избежать войны с Германией. Французская сторона обратилась к немецким дипломатам с предложением урегулировать конфликт на двустороннем уровне, не исключая возможности компенсаций. Однако согласие на это предложение не только заставило бы немцев отказаться от своего главного аргумента — защиты международного права, — но и противоречило основной цели Бюлова: нанести Франции дипломатическое поражение, продемонстрировать ей уязвимость ее позиции и вынудить к сотрудничеству в рамках «континентального блока». Поэтому германская дипломатия выступила с проектом международной конференции, на которой рассчитывала изолировать Францию. Заключенный вскоре Бьеркский договор дополнительно подпитывал подобные надежды.

Французская сторона вынуждена была пойти на уступки. В июне 1905 года в отставку ушел министр иностранных дел Делькассе, известный своим враждебным отношением к Германии. В Берлине эта новость была воспринята с ликованием. В июле французы дали согласие на проведение конференции. Однако постепенно становилось ясно, что и Британия, и Россия будут поддерживать свою союзницу. Даже Италия — член Тройственного союза — склонялась к поддержке Франции. Поскольку на реализацию «континентального блока» оставалось все меньше надежд, в германских правящих кругах становились популярными идеи получить территориальную компенсацию, чтобы не оставаться с пустыми руками. В итоге германская дипломатия оказалась без единой, четко сформулированной задачи, что еще сильнее снижало ее эффективность.

Перед открытием конференции представители ведомства иностранных дел провели встречу с германскими предпринимателями, заинтересованными в экономической деятельности в Марокко. Целью встречи было учесть интересы деловых кругов в работе германских представителей. К этому моменту основной задачей немецкой дипломатии осталось сохранить лицо. Однако даже это удалось с большим трудом.

Конференция по проблеме Марокко открылась в Альхесирасе 16 января и продолжалась до 7 апреля 1906 года. Германия фактически оказалась в изоляции, из всех великих держав ее поддержала лишь Австро-Венгрия. В итоге конференция признала формальный суверенитет Марокко, однако Франции удалось добиться определенных привилегий, в том числе совместного с Испанией контроля над полицией в портовых городах и банками.

В Германии результат конференции был преподнесен общественности как убедительная победа. Однако внутри политической элиты господствовало понимание того, что страна потерпела тяжелое стратегическое поражение. Итогом усилий по созданию «континентального блока» был не просто провал германских планов, но еще более тесное сплочение в рядах антигерманской коалиции. Этот шаблон стал в следующие годы повторяющимся — попытка Берлина с помощью демонстрации силы разорвать «кольцо окружения» каждый раз приводила лишь к укреплению Антанты.

Политическое руководство Германской империи прекрасно осознавало необходимость смены курса во внешней политике страны. В 1906 году ушел в отставку Гольштейн. Бюлов, оставшийся на своем посту, выступал за прекращение «мировой политики» и разрядку отношений с другими великими державами. Ставку теперь следовало сделать на экономическую экспансию. В этом отношении Германская империя могла похвастаться значительными успехами — с 1902 по 1907 годы промышленное производство в стране выросло почти на треть, а экспорт — почти в полтора раза (с 4,7 до 6,8 млрд марок).

После окончания Марокканского кризиса германской дипломатией был сделан ряд шагов, направленных на нормализацию отношений с державами Антанты. Высказывалась даже идея присоединения Германии к системе англо-французских соглашений. Политика «разрядки» имела определенный успех, однако достичь своих целей она могла лишь в долгосрочной перспективе. В правящих кругах европейских держав господствовало недоверие к Германской империи, которую считали агрессивной и опасной державой.

Это недоверие было усилено внутренними процессами в Германской империи. В конце 1906 года Бюлов распустил рейхстаг, мешавший проведению необходимой ему внутренней политики. Ему удалось сформировать блок из консерваторов и правых либералов, цементирующим элементом которого не в последнюю очередь являлся агрессивный национализм. На выборах в январе 1907 года «блоку Бюлова», известному также как «Готтентотский блок»[11], удалось получить большинство мест в рейхстаге. Однако сопровождавшая предвыборную борьбу шумная националистическая кампания в прессе лишь усилила недоверие к Германии со стороны других великих держав. Свою негативную роль сыграло и поведение германских делегатов на Второй Гаагской конференции 1907 года, где немцы категорически выступили против любых проектов разоружения и обязательного международного арбитража.

Подписанное в том же году российско-британское соглашение оказалось весьма неприятным сюрпризом для германского руководства. Хотя признаки сближения двух стран наблюдались уже некоторое время, в Берлине его потенциал оценивали скептически, полагая, что дело ограничится компромиссами по частным вопросам. Теперь стало очевидно, что политика «разрядки» не принесет быстрого результата.

Отношения с Великобританией в эти годы дополнительно осложнялись новым витком военно-морского соперничества. Произошедшая в 1906 году «дредноутная революция»[12] была воспринята современниками как обнуление прежних линейных флотов и начало военно-морской гонки со стартовой отметки. Принятый в 1908 году германский военно-морской закон расширил масштаб строительства новых линейных кораблей и вызвал весьма болезненную реакцию в Великобритании. Хотя Бюлов прекрасно понимал, что Германия «не может иметь одновременно самую сильную армию и самый большой флот», он не видел альтернативы наращиванию сил как инструменту усиления позиций страны на международной арене. Германское общественное мнение также не было готово к уступкам. К этому моменту представление о стиснувшем страну «железном кольце» врагов стало доминирующим в обществе и разделялось практически всеми политическими силами. Даже среди традиционных противников войны, социал-демократов, все более популярным становился лозунг защиты страны с оружием в руках. Милитаризация общественного сознания, сочетающаяся с ощущением вражеской угрозы, являлась в немалой степени результатом действий политического руководства, однако и настроения в обществе во многом влияли на действия германских политиков. Получался замкнутый круг, оказывавший губительное влияние на внешнюю политику Второй империи.

Бюлов в этот период стремился взять руководство германской внешней политикой целиком на себя. Ввиду ухудшавшихся отношений с императором он постарался ограничить возможности последнего. Для этого он использовал, казалось бы, малозначительный эпизод — интервью, данное Вильгельмом II иностранному журналисту. 28 октября 1908 года в британской газете «Дейли Телеграф» было опубликовано интервью с германским императором, в котором последний допустил целый ряд бестактных высказываний. Публикация, изначальной целью которой было улучшение англо-германских отношений, вызвала в итоге бурю возмущения как германской, так и английской общественности. Текст интервью был согласован с императором, а также должен был пройти согласование с правительством. Однако ключевые фигуры, в том числе Бюлов, не ознакомились с текстом до его публикации. Согласно наиболее убедительной версии, канцлер умышленно пропустил скандальное интервью в печать, чтобы подставить под удар монарха и усилить свои позиции в системе органов власти.

Ситуация стала предметом обсуждения в рейхстаге. Депутаты потребовали от императора отказаться от любых действий в сфере внешней политики, полностью передав ее в сферу ответственности канцлера. Часть германской общественности выдвигала еще более радикальные требования отречения Вильгельма II. Напуганный происходящим, император вынужден был дать обещания вести себя более сдержанно, которые в общем и целом соблюдал в течение следующих лет. Однако тот факт, что Бюлов публично дистанцировался от императора, полностью разрушил отношения этих двух людей, и так оставлявшие к тому моменту желать лучшего. Его отставка фактически являлась с этого момента делом времени.

Разразившийся в 1908 году Боснийский кризис стал очередной сложной проблемой для германской дипломатии. После произошедшей в Османской империи младотурецкой революции правительство в Стамбуле приступило к выработке новой конституции. Это вызвало беспокойство в Австро-Венгрии, которая, согласно решениям Берлинского конгресса 1878 года, оккупировала две османские провинции — Боснию и Герцеговину — и фактически полновластно распоряжалась ими. Введение в действие новой конституции, считали в Вене, может стать основанием для пересмотра статуса провинций, что делало необходимым их аннексию. Однако последняя, в свою очередь, неизбежно должна была вызвать болезненную реакцию Сербии и России.

Министр иностранных дел Алоиз фон Эренталь развил бурную активность, договорившись с Османской империей о денежной компенсации и заручившись поддержкой Италии и Германии. С российской стороной в сентябре 1908 года было заключено предварительное неформальное соглашение. Это позволило Эренталю 5 октября официально объявить об аннексии Боснии и Герцеговины и о согласии на этот шаг России. Заявление Эренталя немедленно привело к острому международному кризису.

Хотя изначально германские политики без особого энтузиазма смотрели на перспективу очередного обострения отношений на Балканах, вскоре они перешли к безусловной поддержке австрийского союзника. Помимо желания укрепить отношения с Веной, это было продиктовано стремлением нанести дипломатическое поражение России. Такое поражение, считал Бюлов, продемонстрирует российским политикам бесполезность Антанты и в идеальном варианте приведет к сближению Берлина и Петербурга. При всей очевидной маловероятности подобного развития событий никакого лучшего варианта германские дипломаты просто не видели. В то же время в военных кругах было распространено мнение о необходимости использовать кризис для развязывания войны, пока Россия еще не успела оправиться от поражения 1905 года. Против вооруженного конфликта выступало руководство флота, заявлявшее, что пока не в состоянии противостоять Британии на море. Противоречие между «вечно готовой» армией, опасавшейся усиления соперников, и «вечно неготовым» флотом, требовавшим отложить вооруженный конфликт, являлось перманентным фактором в течение последнего предвоенного десятилетия.

Германские дипломаты сыграли большую роль в посредничестве между Австрией и Османской империей. Своим венским коллегам они настоятельно советовали сформировать блок балканских государств против Сербии. В дальнейшем они оказывали возрастающее давление на Россию с целью заставить ее согласиться на аннексию и отказаться от поддержки Белграда. 22 марта 1909 года германский посол в Петербурге граф Пурталес вручил министру иностранных дел Извольскому ноту, по своей сути напоминавшую ультиматум: российской стороне было предложено дать четкий ответ на вопрос о том, признает ли она аннексию, и прекратить дипломатическую поддержку Сербии. При этом не скрывалось, что отрицательный ответ приведет к австро-сербской войне, которая легко может вылиться в войну России против Австрии и Германии. Российская сторона вынуждена была уступить. Общественность окрестила эти события «дипломатической Цусимой».

Российская империя действительно потерпела тяжелое дипломатическое поражение. Однако австро-германскую победу можно с полным на то основанием назвать пирровой. Ни о каком ослаблении Антанты речь идти не могла. Боснийский кризис привел ко всплеску антигерманских настроений в российском обществе. Теперь Берлин, а не Вена рассматривался в качестве главного геополитического противника.

В Германии Боснийский кризис вызвал подъем националистических настроений. Тезис о том, что только демонстрацией силы можно добиться реализации своих интересов и уважения на мировой арене, казалось, полностью подтвердился. Однако в то же время германские дипломаты стремились улучшить отношения с Великобританией и Францией. И в том, и в другом случае использовалась одна и та же модель: Германская империя готова была пойти на определенные уступки в обмен на отход соответствующей державы от противостоящего Германии блока. Однако эти попытки были заранее обречены на провал: возможность опереться на союзников и в Париже, и в Лондоне ценили гораздо выше, чем любые уступки со стороны Германии. Компромисс с Берлином по отдельным вопросам здесь были готовы рассматривать лишь в качестве первого шага на пути к постепенному улучшению отношений.

В отношении Великобритании предметом переговоров, разумеется, являлись германские кораблестроительные программы. Здесь ситуация для ведомства иностранных дел осложнялась тем, что и император, и военно-морское руководство были категорически против действительно серьезного сокращения темпов строительства флота. Предлагавшиеся ими незначительные уступки совершенно не устраивали английскую сторону, к тому же немцы требовали за них слишком высокую цену — заключение англо-германского соглашения, которое обеспечило бы нейтралитет Британии в возможной войне. Несколько переговорных раундов, продолжавшихся до 1912 года, не принесли в этой связи никакого результата.

Несколько дальше продвинулись германо-французские переговоры. Здесь немецкая сторона была готова пойти на уступки в марокканском вопросе, рассчитывая использовать их как рычаг для улучшения германо-французских отношений в целом. В феврале 1909 года было подписано двустороннее соглашение по Марокко, которое обеспечивало Франции дополнительные преимущества в политической сфере, однако оговаривало равные возможности для экономической деятельности двух стран. Впрочем, дальнейшего развития эта линия не получила — французские дипломаты не собирались превращать свою страну в младшего партнера Германской империи.

В 1909 году в парламенте вспыхнул очередной конфликт по вопросу большой финансовой реформы, в результате которого «Блок Бюлова» раскололся. Канцлер лишился столь важной для него опоры в рейхстаге и в июне был отправлен в отставку. Его преемником стал Теобальд фон Бетман-Гольвег. Новый глава имперского правительства сделал блестящую административную карьеру, однако был новичком на дипломатической арене. В фокусе его внимания оказалась, в первую очередь, внутренняя политика. В связи с этим внутри государственного аппарата значительно возросло значение статс-секретаря иностранных дел. В июле 1910 года на эту должность был назначен Альфред фон Кидерлен-Вехтер. Деятельный, энергичный, склонный к интригам, он стремился оттеснить канцлера от принятия ключевых внешнеполитических решений.

В начале своего правления Бетман-Голь-вег придавал большое значение внешнеэкономическим интересам Германии. В апреле 1910 года он назвал их защиту одной из главных задач внешней политики. Германская общественность разделяла эту точку зрения; парламент требовал от правительства защищать интересы предпринимателей за рубежом.

В это время экономические вопросы все чаще становились источником конфликтов. В частности, развитие российской экономики привело к обострению противоречий между двумя странами. Благодаря торговому договору 1904 года германский экспорт в Россию с 1909 по 1913 год вырос почти в 2 раза — с 450 до 880 млн марок. Это вызывало все более острую реакцию российских промышленников, которые болезненно воспринимали германскую экспансию на отечественном рынке. Интересы германского бизнеса в Персии (сами по себе довольно незначительные) также стали источником трений.

Впрочем, в персидском вопросе в эти годы наметилось определенное сближение интересов двух государств. Оно было вызвано, в первую очередь, обострением российско-британских противоречий в Азии. Между Петербургом и Берлином начались переговоры, вершиной которых в ноябре 1910 года стала Потсдамская встреча двух императоров. Несмотря на торжественную атмосферу, большие ожидания и громкие декларации, реальный результат переговоров оказался незначительным. Причиной было несовпадение интересов: если германская сторона была заинтересована в изменении отношений двух стран в целом, то российским дипломатам нужно было ограниченное соглашение по ряду конкретных вопросов, связанных с Персией. В итоге такое соглашение, касающееся железнодорожного строительства, было заключено в августе 1911 года.

Попытки сближения с Россией и Британией, предпринятые германскими дипломатами, вызвали болезненную реакцию в Париже. В мае 1911 года французы приступили к военной оккупации Марокко; не последнюю роль при этом играло желание «проверить Антанту на прочность», мобилизовать союзников для собственной поддержки. Германская сторона, в свою очередь, вновь стремилась использовать ситуацию для получения от Франции определенных уступок. Однако, в отличие от 1905 года, большую роль теперь играло стремление немецких деловых кругов защитить свои экономические интересы в Марокко, а сторонников колониальной политики — получить территориальную компенсацию.

Германо-французские экономические связи были в данный период весьма тесными. В частности, немецкая тяжелая промышленность была важным потребителем французской руды. Это играло определенную стабилизирующую роль в диалоге двух стран. Тем не менее, в целом отношения между Берлином и Парижем по-прежнему имели характер конфронтации. Ответом на французские действия в Марокко стал так называемый «прыжок Пантеры». 1 июля 1911 года германская канонерская лодка «Пантера» прибыла в гавань Агадир в южной части Марокко; несколько дней спустя за ней последовали еще два боевых корабля. Это послужило началом Второго Марокканского кризиса.

Целью немецких дипломатов во главе с Кидерленом было продемонстрировать свою силу и тем самым склонить Францию к уступкам. В реальности действия германской стороны вызвали только новую волну опасений в правящих кругах европейских держав. Великобритания, не желавшая укрепления германских позиций, целиком и полностью встала на сторону Франции.

Оказавшись в изоляции, немцы оказались вынуждены пойти на уступки. 4 ноября 1911 года был подписан германо-французский договор, в соответствии с которым Германия отказывалась от любых претензий на Марокко, получая взамен часть французского Камеруна. Прозванная за свою форму «утиным клювом», эта территория не имела ни экономического, ни стратегического значения и лишь отчасти позволяла германскому правительству сохранить лицо.

Необходимо отметить, что к этому моменту весьма значительную роль в принятии политических решений стало играть давление со стороны националистически настроенной общественности Второй империи. Усилия правительства, направленные на формирование широкой поддержки «мировой политики» на рубеже XIX–XX веков, в значительной степени увенчались успехом. Однако этот успех имел и свою обратную сторону; германские правящие круги оказались в роли «ученика чародея», будучи не в состоянии контролировать настроения, которые они сами же и создали. Сторонники активной экспансионистской внешней политики, наибольшее количество которых присутствовало в рядах Национал-либеральной партии, оказывали на политическое руководство серьезное давление. Любая уступка или проявление слабости на международной арене служили поводом для ожесточенной критики с их стороны. В частности, в ходе Второго Марокканского кризиса большую популярность приобрел лозунг «Лучше война, чем уступки», а одним из результатов этих событий стала значительная потеря правительством престижа внутри страны. В прессе ноябрьское соглашение окрестили «новым Ольмюцем»[13]. Идея колониальных приобретений вновь получила популярность; пангерманцы громко требовали создания немецкой «срединной Африки» и единого экономического пространства от Эльбы до Евфрата. В итоге германские правящие круги оказались в ситуации, когда им было жизненно необходимо добиваться громких успехов во внешней политике, чтобы не спровоцировать внутренний кризис. Это, в свою очередь, еще сильнее сужало пространство для маневра, имеющееся у немецких дипломатов.

Ситуация осложнялась и тем, что в 1911 году началась итало-турецкая война. Она поставила германское правительство в весьма неприятное положение — в состоянии вооруженного конфликта друг с другом оказались союзница Германии по Тройственному союзу и держава, которая рассматривалась как основной партнер Берлина на Ближнем Востоке. В итоге Германия обошлась умеренной поддержкой Италии, прилагая максимальные усилия для скорейшего завершения войны. Этот курс не удовлетворил ни итальянских политиков, ни германское общественное мнение, которое в значительной степени поддерживало Османскую империю.

В такой обстановке состоялись выборы в рейхстаг 1912 года. Убедительную победу на этих выборах одержали социал-демократы, которые сформировали самую крупную фракцию в рейхстаге. Партии бывшего «блока Бюлова», напротив, понесли весьма серьезные потери. В правящих кругах это было воспринято как поражение; внутренний кризис в стране усиливался. Результаты выборов являлись не в последнюю очередь итогом неудачной внешней политики, хотя главную роль играли внутриполитические факторы. Необходимость громких успехов на международной арене становилась настоятельной. В обстановке, когда объективные возможности для таких успехов практически отсутствовали, все большее количество представителей политической, военной и общественной элиты склонялось к мысли о необходимости и неизбежности войны. Представление о «железном кольце врагов», стиснувшем Германию со всех сторон, стало к этому моменту предметом широкого консенсуса в немецком обществе. В такой ситуации мысль о том, чтобы разрубить «гордиев узел» мечом, оказывалась все более популярной.

В декабре 1912 года Вильгельм II провел совещание с представителями военного и военно-морского руководства. Примечательно, что политики, включая канцлера, на нем не присутствовали. К этому моменту роль военных в механизме принятия решений существенно возросла. Темой совещания была предстоящая война. Глава Большого генерального штаба Гельмут фон Мольтке (младший) считал ее неизбежной и рекомендовал начать как можно скорее. Тирпиц, в свою очередь, просил сохранить мир еще как минимум полтора года, пока не будет расширен Кильский канал и достроена база подводных лодок на острове Гельголанд. В итоге никакого четкого решения принято не было. Историки по сегодняшний день дают весьма различные интерпретации этому военному совету. Однако не вызывает сомнений тот факт, что с конца 1912 года подготовка к возможной войне ускорилась.

В частности, Мольтке в конце 1912 года потребовал от политического руководства принятия нового военного закона, который бы беспрецедентно (на 300 тысяч человек) увеличивал численность армии мирного времени. Он мотивировал это значительным усилением армий России и Франции. Бетман-Гольвег считал такое усиление неосуществимым ни по политическим, ни по экономическим причинам. В конечном счете стороны достигли компромисса. В июне 1913 года законопроект был принят рейхстагом; он предусматривал сокращение срока службы с трех до двух лет и одновременное увеличение численности армии мирного времени с 663 тысяч человек в 1913 до 816 тысяч в 1915 году.

К этому моменту на Балканах вспыхнул очередной кризис, непосредственно затрагивавший интересы Германии. Осенью 1912 года блок балканских государств начал войну против Османской империи. Эти события вновь поставили германскую дипломатию в сложное положение. Во-первых, в Берлине не хотели дальнейшего ослабления, а тем более распада Османской империи. Во-вторых, германские дипломаты вынуждены были считаться с интересами своих австрийских коллег, которые болезненно реагировали на возможность усиления Сербии. На завершающем этапе конфликта, когда победа балканских государств стала свершившимся фактом, в Вене подумывали о возможности жесткого нажима на Белград. В-третьих, у Германии были свои, в первую очередь экономические, интересы на Балканах, и портить отношения с Болгарией, Румынией, Сербией и Грецией немцы не собирались. В этой ситуации германская дипломатия прилагала усилия к локализации и скорейшему завершению конфликта. В определенной степени союзниками немцев оказались англичане, которые видели угрозу усиления влияния России в зоне Проливов.

Итогом Первой Балканской войны стало поражение Турции, которая, согласно Лондонскому договору 30 мая 1913 года, теряла практически все свои владения в Европе. Однако теперь со всей остротой встал вопрос о разделе полученной добычи. В конце июня между недавними союзниками началась Вторая Балканская война, в которой Болгария выступила против Сербии и Греции. Распад единого блока балканских государств был, с одной стороны, выгоден Германии, с другой — еще больше осложнял действия дипломатов в регионе. Налицо оказались и противоречия между Берлином и Веной. Если австрийцы заняли отчетливо проболгарскую позицию, то германская сторона была склонна скорее поддержать Грецию, а также Румынию, которая вступила в войну против Болгарии в середине июля вместе с Османской империей. Быстрое поражение болгарских войск до предела взволновало австро-венгерское руководство, которое всерьез рассматривало возможность вмешательства в конфликт.

Германия в этой ситуации не поддержала своего союзника. Среди немецких военных уже с 1910 года доминировало представление о том, что австро-сербская война с высокой долей вероятности перерастет в общеевропейский конфликт. Готовности ввязаться в мировую войну из-за балканских проблем у политического и военного руководства Германии на тот момент не было. Все более распространенной здесь становилась скептическая оценка своего главного союзника. Военные невысоко оценивали боеспособность австрийской армии, а Кидерлен подозревал своих венских коллег в том, что они в случае германо-российской войны способны пренебречь союзными обязательствами. Однако другого, более надежного союзника у Берлина не было; к тому же «верность Нибелунгов» по отношению к Вене являлась предметом консенсуса в германском обществе.

Еще одной причиной, по которой германское руководство стремилось ограничить конфликт на Балканах и не допустить его перерастания в европейскую войну, была очередная серия переговоров с Великобританией. С ними немецкие дипломаты в очередной раз связывали надежду на возможное сближение двух держав. Переговоры проходили с 1912 года и касались широкого круга вопросов — судьбы португальских колоний в Африке, Багдадской железной дороги и сфер интересов в Китае. Германская сторона стремилась обеспечить себе, в первую очередь, равные возможности экономического проникновения на заморские территории. Стремление поддержать немецкий экспорт, игравший важную роль в экономике страны, а также использовать экономические инструменты для усиления политического влияния находилось при этом на первом плане. Необходимо отметить, что Германия не располагала достаточными свободными капиталами для того, чтобы организовать полномасштабную финансовую экспансию на всех возможных направлениях. Экспорт капитала по-прежнему значительно отставал от товарного экспорта. Поэтому обращенные к деловому миру пожелания немецких дипломатов об организации займа иностранному правительству или масштабного инвестиционного проекта часто оставались без ответа. В этом отношении возможности Берлина были серьезно ограничены по сравнению с Лондоном и Парижем. К примеру, именно нехватка капиталов заставляла германскую сторону стремиться к компромиссу с англичанами по вопросу Багдадской железной дороги — единственного крупного инвестиционного проекта Германской империи.

Несмотря на достигнутые соглашения в частных вопросах, общая картина взаимоотношений между Лондоном и Берлином практически не изменилась. В то же время в очередной раз ухудшились российско-германские отношения. Это было связано с так называемым «кризисом Сандерса». В 1913 году Османская империя обратилась к Германии с просьбой помочь ей в реформировании армии; в ответ на берега Босфора была направлена военная миссия во главе с генералом Лиманом фон Сандерсом. Необходимо отметить, что отправкой миссии занимались исключительно немецкие военные, министерство иностранных дел практически не участвовало в процессе. Протест российской стороны вызвал тот факт, что германский генерал был назначен командиром 1-го армейского корпуса, дислоцировавшегося в районе Проливов. Это назначение рассматривалось как фактическое утверждение германского влияния в стратегически важной для России точке. После российских протестов Лиман фон Сандерс стал генеральным инспектором османской армии, то есть формально в его сфере ответственности находились лишь вопросы обучения личного состава. Кризис привел к наиболее серьезному обострению российско-германских отношений с начала XX века. В немецком обществе и кругах политической и военной элиты именно Россия стала восприниматься в качестве главной угрозы, опасной своей агрессивностью и своим быстро растущим потенциалом.

В итоге к 1914 году Германская империя была в гораздо худшем международном положении, чем на рубеже веков. Страна фактически находилась в международной изоляции, ее единственным надежным союзником была Австро-Венгрия, пребывавшая в состоянии глубокого кризиса. Германской империи противостоял альянс трех великих держав, который с течением времени становился все более прочным. Пространство для дипломатического маневра сузилось до предела. И в политической элите, и в обществе был распространен тезис о кольце враждебных держав, окруживших страну; война с ними считалась практически неизбежной. В такой обстановке разразился Июльский кризис, послуживший толчком к Первой мировой войне.