Первым канцлером «эпохи Вильгельма» стал 59-летний генерал Лео фон Каприви. Кадровый военный, возглавлявший в период правления Бисмарка военно-морское ведомство, он обладал административными и организаторскими способностями. Однако его политический опыт был явно недостаточен, особенно в сравнении с предшественником. Существует мнение, согласно которому Вильгельм II специально выбрал неискушенного в политических интригах военного, чтобы превратить канцлера в простого исполнителя своих приказов. На деле Вильгельм II нуждался в энергичном политике, способном быстро исправить допущенные Бисмарком ошибки.
Правление Каприви началось с серьезных перемен как во внутренней, так и во внешней политике. Внутри страны новый канцлер сделал ставку на примирение и компромисс, отменив ненавистный многим Исключительный закон против социал-демократов и продолжив социальную политику. Кроме того, он существенно усилил свободу действий отдельных имперских ведомств, которые по сути стали играть роль министерств. Однако достаточно быстро выяснилось, что политика внутреннего примирения не сулит большого успеха в ситуации постоянного острого противостояния влиятельных консервативных сил и требующих перемен либералов и социалистов.
Во внешней политике Каприви также намеревался отказаться от интриг и запутанных комбинаций, характерных для эпохи Бисмарка. Первым значительным актом его «нового курса» стал категорический отказ от продления в какой бы то ни было форме «Договора перестраховки» с Россией. Тем самым было ликвидировано последнее политическое соглашение с восточным соседом, «провод в Петербург», который Бисмарк считал жизненно необходимым для безопасности Германской империи. Итогом этого решения стало формирование первого устойчивого альянса, направленного против Германии — российско-французского союза 1891–1894 годов.
Отказ Каприви от продления «Договора перестраховки» часто считают роковым просчетом, который в конечном итоге привел к международной изоляции Германии и формированию противостоящего ей блока великих держав. При этом политику нового канцлера явно или неявно противопоставляют дипломатии его предшественника, который, как считают апологеты Бисмарка, никогда не допустил бы такого развития ситуации.
При том, что отказ от продления секретного договора с Россией являлся, несомненно, серьезной ошибкой, придавать ему излишнее значение не стоит. Процесс ухудшения российско-германских отношений и, соответственно, сближения России и Франции неуклонно продолжался в течение 1880-х годов. Бисмарк сам в значительной степени способствовал ему, в частности, вытеснив с германского рынка российские ценные бумаги. Российско-французский альянс соответствовал логике европейского баланса сил, и не допустить его формирования было трудновыполнимой задачей.
Мотивы Каприви вполне очевидны: он рассматривал систему противоречащих друг другу по духу тайных соглашений эпохи Бисмарка как не просто сложную, а слишком рискованную для страны. Международные обязательства Германии следовало, по его мнению, сделать четкими и однозначными. Большую роль в принятии решения об отказе сыграл уже упоминавшийся выше Гольштейн, который был сторонником антироссийской политики, рассматривая империю Романовых как главную угрозу германской безопасности.
Заключение альянса между западным и восточным соседями было воспринято в Германии как «окружение», создающее смертельную угрозу безопасности страны. На самом деле, Германская империя оставалась заложницей своего полугегемониального положения в системе европейских великих держав: слишком сильная для того, чтобы быть наравне с другими государствами, но недостаточно сильная для достижения гегемонии. В свою очередь, во многих европейских столицах она воспринималась в качестве главной угрозы миру. В попытках разорвать «вражеское окружение» и одновременно утвердить свою страну в качестве «мировой державы»[10] германская дипломатия отличалась непоследовательностью и импульсивностью, часто бросаясь из одной крайности в другую. Причинами того, что германская внешняя политика приобрела подобный характер, были частое вмешательство императора, а также отсутствие во внешнеполитическом ведомстве стратегически мыслящих людей. Непредсказуемость внешней политики Берлина, в свою очередь, заставляла соседей Германии еще больше опасаться «возмутителя европейского спокойствия».
Параллельно с обрывом «провода в Петербург» Каприви стремился улучшить отношения с Великобританией. Возможность привлечения Лондона к Тройственному союзу всерьез рассматривалась в Берлине. 1 июля 1890 года был подписан договор об обмене колониальных территорий в Восточной Африке на принадлежавший Британии с 1815 года стратегически важный остров Гельголанд в Северном море. Соглашение «Занзибар — Гельголанд» было подготовлено еще при Бисмарке, однако в глазах общественности выглядело как дело рук Каприви. Новый канцлер, как и его предшественник, весьма скептически относился к колониальным завоеваниям. «Чем меньше владений в Африке, тем лучше для нас» — заявлял он. Однако эта точка зрения совершенно не соответствовала духу эпохи, когда владение колониями считалось непременным атрибутом великой державы. Поэтому соглашение 1890 года вызвало негативную реакцию сторонников колониальной экспансии, стремительно усиливавших позиции в германском обществе.
Еще одной группой, которая имела все основания быть недовольной дипломатией Каприви, были прусские землевладельцы. «Новый курс» во внешней политике включал в себя подписание торговых договоров с зарубежными государствами, благоприятствовавших сбыту германской промышленной продукции, но одновременно снижавших таможенные барьеры на пути импорта сельскохозяйственной продукции. В 1891 году Германия заключила договоры с Австро-Венгрией, Швейцарией, Бельгией и Италией, в 1893 году — с Испанией, Румынией и Сербией. В 1894 году, несмотря на ожесточенное сопротивление Союза сельских хозяев, был подписан торговый договор с Россией. Ему предшествовала ожесточенная таможенная война, в результате которой Российская империя оказалась вынуждена пойти на уступки.
Экономические соглашения должны были способствовать и решению политической задачи: укреплять доминирование Германской империи на континенте. В частности, в отношении торгового договора с Россией с немецкой стороны существовала надежда на то, что он поможет восстановить «провод в Петербург». Однако ей не суждено было сбыться. Более того, договор 1894 года, воспринимавшийся в Петербурге как неравноправный и не слишком выгодный для России, способствовал дальнейшему отчуждению между державами, несмотря на то, что германский капитал продолжал сохранять очень сильные позиции в российской экономике, а Германская империя оставалась основным внешнеторговым партнером России.
В 1894 году Каприви вынужден был уйти в отставку. Причиной являлся в первую очередь провал внутренней политики «нового курса», однако и внешняя политика канцлера вызывала все меньшее одобрение императора. Преемником Каприви стал Хлодвиг, князь Гогенлоэ-Шиллингсфюрст — почтенный старик, обладавший большим административным и политическим опытом. Будучи дальним родственником императора, он сам весьма скептически относился к перспективе своего назначения на пост канцлера. В силу преклонного возраста Гогенлоэ был неспособен к энергичному руководству политикой империи. Однако этого от него и не требовалось. Во-первых, император намеревался в большей, чем прежде, степени руководить внешней политикой своей страны; последние годы XIX века стали апогеем его «личного правления». Во-вторых, Гогенлоэ изначально рассматривался придворными кругами как переходная фигура. В реальности его пребывание на посту канцлера продлилось 6 лет.
Эти годы стали эпохой выхода германской внешней политики за пределы Европы и начала так называемой «мировой политики» (Weltpolitik). И император, и значительная часть немецкой общественности считали, что Германия должна вести более активную политику по всему миру, в частности, приобретая новые колонии. «Времена, когда немец оставлял одному соседу землю, другому море, а себе — лишь небо, где царствует чистая теория, — эти времена прошли... Мы не собираемся кого-то отодвигать в тень, но мы требуем и себе место под солнцем», — эта ставшая знаменитой фраза была произнесена в рейхстаге 6 декабря 1897 года Бернгардом фон Бюловом, незадолго до этого назначенным статс-секретарем иностранных дел.
«Мировая политика» в условиях, когда мир был практически полностью разделен, приводила к многочисленным столкновениям с другими державами, в первую очередь Великобританией. Однако германские руководители не видели в этом особой проблемы, полагая, что могут проводить политику «свободных рук», играя на неразрешимых по своей сути противоречиях между Российской и Британской империями. Что было еще важнее — «мировая политика» оказалась крайне популярной в германском обществе. В 1891 году в результате общественных дискуссий вокруг соглашения «Занзибар — Гельголанд» сформировалось Всегерманское объединение, спустя три года сменившее название на Пангерманский союз. Число членов союза было относительно невелико и редко превышало 20 тысяч человек, однако его влияние на общественное мнение оказалось значительным. Программные установки союза носили отчетливо националистический и экспансионистский характер; кроме того, для Пангерманского союза была характерна ненависть к славянам и евреям. В 1898 году на свет появился Немецкий флотский союз, пропагандировавший идею постройки большого флота и быстро ставший поистине массовой организацией. Знаменитый ученый Макс Вебер, выступая в 1895 году с лекцией во Фрайбургском университете, заявил: «Объединение Германии было юношеским порывом, совершенным стареющей нацией. Цена этого порыва такова, что от него стоило бы вообще отказаться, если рассматривать его как завершение, а не как начало германской мировой державы». Важным аргументом сторонников германской колониальной экспансии являлось стремление найти новое «жизненное пространство» для немецкого населения. В конце XIX века население Германской империи росло быстрыми темпами, соответственно весьма высоким было число эмигрантов — десятки тысяч человек каждый год отправлялись в поисках лучшей доли за рубеж, в первую очередь в Америку. Хотя во второй половине 1890-х гг. эмиграция явно пошла на спад, в националистических кругах проблема считалась острой. Весьма популярной была идея перенаправить этот миграционный поток в заокеанские владения самой Германии.
Большой военный флот, способный бросить вызов британскому, стал непременным атрибутом «мировой политики» и любимым детищем императора. Летом 1897 года статс-секретарем военно-морского ведомства был назначен энергичный и амбициозный Альфред фон Тирпиц. Он приступил к созданию «флота риска» — подразумевалось, что флот должен быть настолько силен, чтобы нападение на него было слишком рискованным для любого противника. В 1898 году был принято, первый морской закон, предусматривавший постройку в течение 6 лет двух эскадр по восемь линейных кораблей в каждой, а также большого количества других боевых кораблей. Спустя два года был принят второй закон, предусматривавший среди прочего удвоение линейного флота. Тирпиц практически не скрывал, что в качестве основного противника рассматривает Великобританию.
В последние годы XIX века развернулась также германская колониальная экспансия на Тихом океане. В 1895 году Германская империя активно вмешалась в процесс урегулирования последствий японо-китайской войны 1894–1895 годов. При этом германская дипломатия действовала совместно с российской, выступая за ограничение японского влияния в Китае. Одним из результатов стало растущее отчуждение между Берлином и Токио. Логическим продолжением этой политики стало приобретение собственного опорного пункта на побережье Поднебесной. В 1897 году Германия в числе других великих держав захватила часть китайской территории — бухту Цзяо-Чжоу с городом Циндао в южной части Шаньдунского полуострова. Формально территория была взята в аренду на 99 лет, кроме того, прилегающий район — провинция Шаньдун — становился зоной особых экономических интересов Германии. Поводом для этого стало убийство двух немецких миссионеров в ходе народных волнений.
В дальнейшем Германская империя приняла активное участие в подавлении «Боксерского восстания» в Китае. В 1900 году был отправлен на Дальний Восток Восточноазиатский экспедиционный корпус, который должен был войти в состав многонациональных экспедиционных сил, сформированных из контингентов великих держав. Главой многонациональных сил стал немецкий фельдмаршал граф Вальдерзее, которого германская пресса немедленно окрестила «мировым маршалом»; это событие преподносилось как свидетельство роста авторитета Германской империи в мире. Правда, серьезного участия в подавлении восстания ни Вальдерзее, ни германский контингент принять не успели. Запомнился этот не слишком значительный эпизод другим — речью, произнесенной Вильгельмом II в Бремерхафене перед готовящимися к отправке немецкими солдатами 27 июля 1900 года. Император, в частности, произнес: «Врага следует громить! Не давайте пощады, не берите пленных!.. Как тысячу лет назад гунны под предводительством короля Аттилы создали себе славу, которая гремит еще сегодня, так же и вы должны запечатлеть имя Германии в Китае таким образом, чтобы ни один китаец никогда больше не решился даже косо посмотреть на немцев!» Несмотря на немедленно предпринятые чиновниками меры, оригинальный текст выступления императора все же попал в прессу. Оно стало широко известно под названием «гуннской речи» и может служить прекрасным примером того, как риторика Вильгельма II негативно влияла на имидж Германии за рубежом.
Тем временем колониальная экспансия продолжалась. В 1899 году у Испании была куплена группа островов на Тихом океане (Марианские, Каролинские и Палау). В том же году завершился длительный спор с Великобританией и США вокруг островов Самоа; Германия получила западную часть архипелага. Территориально это были не слишком большие приобретения, однако как внутри-, так и внешнеполитические последствия экспансии оказались достаточно значимыми. Характерной чертой германской «мировой политики» была ее хаотичность; немецкие интересы не были хоть сколько-нибудь четко очерчены, отдельные шаги были слабо связаны между собой и выглядели спонтанными. Это вызывало в европейских столицах отношение к германской экспансии как к непредсказуемой, лишенной ограничительных факторов и в силу этого особо опасной.
Говоря о движущих факторах «мировой политики», нельзя не остановиться на том влиянии, которое на нее оказывали процессы в германской внутренней политике и экономике. Активная внешняя политика рассматривалась ее творцами не в последнюю очередь как средство консолидировать политические и общественные силы. «Сильным средством против образованных и необразованных социал-демократов» называл активную морскую политику Тирпиц. Сторонником колониальной политики и строительства сильного военно-морского флота как факторов, которые будут способствовать сплочению германского общества вокруг императорского трона, являлся и прусский министр финансов Иоганн Микель — один из самых влиятельных государственных деятелей 1890-х годов. Помимо всего прочего, строительство флота позволяло ограничить влияние парламента в бюджетных вопросах — принятые законы фактически освобождали расходы на постройку боевых кораблей от необходимости ежегодного утверждения в рейхстаге.
Это было тем более актуально, что в 1896 году правители Второй империи окончательно отказались от «Нового курса» и совершили резкий поворот вправо. В придворных кругах активно обсуждалась возможность «холодного государственного переворота» с запретом социал-демократов, роспуском рейхстага и введением ограниченного избирательного права по образцу прусского. Очевидно, что такие шаги не способствовали разрешению внутренних конфликтов.
Свою роль в развитии «мировой политики» сыграло и «первое немецкое чудо» — стремительный взлет промышленного производства в Германской империи после 1895 года. Одновременно быстрыми темпами рос экспорт как товаров, так и капитала. По многим показателям экономического развития Германия начала обгонять прежнего лидера — Великобританию. Клеймо «Сделано в Германии» стало всемирно признанным знаком качества. Активность германских предпринимателей за рубежом, в том числе на европейской периферии и в Азии, значительно увеличилась, и правительство не могло не учитывать это при проведении своего внешнеполитического курса. Кроме того, строительство железных дорог в колониях и крупного флота было исключительно выгодно германской тяжелой промышленности. Известно, что Немецкий флотский союз в значительной степени финансировался одним из магнатов германской металлургии, Фридрихом фон Круппом.
Ярким примером «экономической дипломатии» эпохи Вильгельма II стало состоявшееся осенью 1898 года путешествие императора на Ближний Восток — в Стамбул и Палестину. Обставленное с большой помпой, оно символизировало начало активной ближневосточной политики Германской империи. В ходе визита Вильгельм II обсуждал с турецким руководством в том числе экономические вопросы. Далеко не случайно в конце 1898 года банковскому консорциуму под руководством «Дойче Банк» османским правительством была выдана предварительная концессия на строительство Багдадской железной дороги. Как обычно, не обошлось и без громких заявлений со стороны императора — в одном из выступлений он провозгласил себя другом и покровителем 300 миллионов мусульман. Это было воспринято в Европе как претензия на доминирующую роль на Ближнем Востоке.
Багдадская железная дорога (от Конии до Багдада с возможностью продления до Басры) стала одним из крупнейших инфраструктурных проектов своего времени и преподносилась общественности как часть более крупной магистрали, протянувшейся от Берлина до побережья Персидского залива. Эта железная дорога не просто значительно усиливала германское экономическое влияние в Османской империи, но и имела большое политическое значение. Хотя банковский консорциум, получивший в 1903 году окончательную концессию на строительство железной дороги, носил международный характер, доминирование в нем германского капитала и германских интересов являлось очевидным. Строительство Багдадской железной дороги вызвало серьезную обеспокоенность как британских, так и российских правящих кругов, усмотревших в нем вторжение нового конкурента в свою традиционную сферу влияния.
Возобновление колониальной политики, строительство большого флота, проникновение на Ближний и Дальний Восток беспокоили, в первую очередь, Великобританию, где отношение к Германии было раньше скорее благожелательным. Еще больше осложнила отношения телеграмма Вильгельма II президенту республики Трансвааль Крюгеру в январе 1896 года, вошедшая в историю под названием «депеши Крюгера». Германский император поздравил главу маленькой бурской республики с отражением так называемого «рейда Джеймсона» — попытки захвата ее территории британскими колониальными властями. Это вызвало возмущение британской общественности; впоследствии «депеша Крюгера» рассматривалась как пример неудачной личной дипломатии Вильгельма II, хотя на самом деле ее текст был подготовлен чиновниками ведомства иностранных дел во главе со статс-секретарем Маршаллом фон Биберштейном. Немецкие дипломаты рассчитывали таким образом обозначить свои претензии на влияние в регионе и намекнуть британской стороне на необходимость уступок.
В ситуации, когда Британия оказалась одновременно вовлечена в серию дипломатических и военных конфликтов по всему миру — от Южной Африки до Фашоды и Дальнего Востока — этот замысел увенчался определенным успехом. В 1898 году министр колоний Великобритании Джозеф Чемберлен сообщил германскому посланнику в Лондоне графу фон Гатцфельду о желании заключить соглашение с Тройственным союзом. Как и другие английские политические деятели, Чемберлен понимал, что политика «блестящей изоляции» в ее прежнем виде во многом исчерпала себя. Однако германская сторона реагировала сдержанно, продолжая придерживаться доктрины «свободных рук». Кроме того, немецкие политики полагали, что они находятся в более сильной позиции и затягивание переговоров приведет к тому, что Великобритания будет вынуждена сделать более заманчивые предложения.
Тем не менее, определенные соглашения были достигнуты. В августе 1898 года стороны подписали секретный договор о возможном разделе португальских колоний в том случае, если испытывающий финансовые трудности Лиссабон решит их продать. В соответствии с договором, Германская империя должна получить северный Мозамбик и южную Анголу, Британия — северную Анголу и южный Мозамбик. При этом, правда, правящие круги двух держав по-разному относились к договору: если германская сторона рассматривала его как важный шаг на пути к непосредственно предстоящему переделу португальской колониальной империи, то британские дипломаты считали его скорее страховкой на крайний случай. Это привело к неизбежному разочарованию германских политиков.
В начавшейся в 1899 году англо-бурской войне Германская империя придерживалась строгого нейтралитета. Несмотря на то что общественное мнение в Германии, как и во многих других европейских странах, было на стороне буров, Вильгельм II занял по сути пробританскую позицию. Германские дипломаты фактически заблокировали российский план международного посредничества. Официальный визит Вильгельма II в Британию в ноябре 1899 года был также воспринят как негласная поддержка англичан. Большую роль сыграла в этом позиция Гольштейна, который весьма скептически относился к колониальной политике и решительно выступал за сближение с Британией. В октябре 1900 года стороны заключили договор о разграничении своих сфер интересов в Китае.
Впоследствии некоторые историки рассматривали сдержанную реакцию германских политиков на инициативу Чемберлена в качестве серьезной ошибки. Однако необходимо учитывать ряд факторов, негативно влиявших на возможность достижения масштабного соглашения между Берлином и Лондоном вне зависимости от позиции немецких дипломатов. Во-первых, далеко не все в британском кабинете министров были согласны с точкой зрения Чемберлена; премьер-министр маркиз Солсбери весьма прохладно относился к переговорам с Германией. Во-вторых, непременным условием английской стороны стало бы ограничение колониальных и военно-морских амбиций Германской империи, что, как показали последующие события, представлялось в Берлине неприемлемым. В-третьих, соглашение с Великобританией могло направить Германию по пути дальнейшего усиления напряженности в отношениях с Россией.
О том, насколько серьезное значение придавалось германскими политиками сохранению своей военной и развитию военно-морской мощи, свидетельствует позиция германских представителей на первой Гаагской конференции 1899 года. Созванная по инициативе России, эта конференция рассматривала в числе наиболее важных вопрос об ограничении вооружений. Германские дипломаты с самого начала заняли резко негативную позицию по отношению к подобным проектам, блокируя любое движение в сторону ограничения национального суверенитета в этой области. Столь же скептически они относились к идеям арбитража. Во многом благодаря германской позиции первая Гаагская конференция не принесла значимых результатов в этой области.