30 июня 1866 г. главнокомандующий прусской армии со своим штабом покинул Берлин. Шесть железнодорожных эшелонов устремились в направлении Богемии. Вильгельм I и Мольтке задержались в столице, поскольку хотели дождаться развязки ситуации с ганноверской армией. Королевство Ганновер находилось в числе противников Пруссии, и его король во главе своих солдат попытался в самом начале войны прорваться на юг, на соединение с союзниками-баварцами. Небольшим силам прусской армии, не задействованным в операциях против Австрии, в конечном счете удалось окружить ганноверцев и вынудить к капитуляции.

Тем временем ситуация в Богемии развивалась благоприятным для пруссаков образом. Три армии начали концентрическое наступление вглубь вражеской территории и в приграничных сражениях нанесли серьезные потери противостоявшим им австрийским корпусам. Командующий австрийской Северной армией, фельдцейхмейстер Бенедек, не смог разбить прусские армии поодиночке. 2 июля его корпуса заняли сильную позицию на западном берегу реки Эльба, в районе городка Кёниггрец[4].

Днем раньше Вильгельм I прибыл вместе со свитой и штабом в город Гичин, в расположение 1-й прусской армии. На следующий день прусские дозоры нащупали позиции корпусов Бенедека. Мольтке решил атаковать противника силами всех трех армий с разных сторон: 1-я наносила удар с северо-запада по центру вражеской позиции, 2-я — с севера по правому флангу австрийцев, Эльбская — с запада по их левому флангу. В случае успеха этого замысла имелся шанс окружить и полностью уничтожить противника.

Проблема заключалась в том, что идеально скоординировать действия столь крупных масс войск было невозможно. Раскисшая из-за дождя почва затрудняла движение людей, лошадей и орудий. Поэтому, когда ранним утром 3 июля дивизии 1-й армии пошли в атаку на врага, две другие армии находились еще довольно далеко от поля боя.

Король лично наблюдал за наступлением своих войск. Около восьми часов утра он вместе с Мольтке и Бисмарком прибыл на высоту у деревушки Дуб рядом с большой дорогой Гичин — Кёниггрец. Под серым дождем прусская пехота пересекла долину речки Бистрица и атаковала фронт противника. Несмотря на превосходные качества своих игольчатых винтовок, огонь которых буквально выкашивал солдат противника, атакующие не смогли продвинуться далеко вперед. Слишком неравными были силы, слишком явственным превосходство австрийской артиллерии. Кровопролитный бой за рощицы на восточном берегу Бистрицы продолжался с переменным успехом несколько часов.

Спустя некоторое время король вместе со своими спутниками переместился на высоту Роскосберг, поближе к полю боя. Около полудня Вильгельм I начал заметно нервничать; он считал общую ситуацию критической и уже не выдерживал напряжения. В какой-то момент он поскакал навстречу отходившим солдатам, раненым или расстрелявшим все патроны, и крикнул им: «Сражайтесь, как подобает храбрым пруссакам!» Затем, по воспоминаниям очевидцев, король обратился к Мольтке: «Мы проигрываем сражение!» Шеф генерального штаба спокойно ответил: «Ваше

Величество выиграют сегодня не просто битву, а всю кампанию».

В бой на правом фланге уже вступили части Эльбской армии, однако они сражались на значительном удалении от своих товарищей и решающего влияния на происходящее не оказывали. Ситуация изменилась, когда около часа дня с Роскосберга заметили далеко на северо-востоке пороховой дым и массы наступающей пехоты. Это были передовые части 2-й армии под командованием кронпринца. Мольтке поздравил своего монарха с одержанной победой.

2-я армия нанесла удар по правому флангу Бенедека, с которого незадолго до этого была снята и отправлена на Бистрицу значительная часть австрийских соединений. В результате пруссаки быстро прорвались в тыл противника. Над Северной армией нависла угроза окружения. Сражение было выиграно.

1-я армия тоже бросила в бой свежие силы. Король и его свита поскакали вперед, за наступающими солдатами. Вильгельм I быстро перешел от уныния к эйфории. Он не обращал внимания на рвавшиеся вокруг австрийские снаряды. Бисмарку даже пришлось настоятельно потребовать от монарха выбрать более безопасное место и не подвергать свою жизнь опасности. Вскоре авангарды 1-й и 2-й армий встретились друг с другом; король и кронпринц торжественно обнялись, и Вильгельм I вручил своему сыну высший прусский военный орден «За заслуги». Ссора двухлетней давности была временно позабыта.

Пруссаки одержали победу, но окружить и полностью уничтожить противника им не удалось. Северная армия смогла отступить. Однако поражение привело к практически полной утрате ею боеспособности. Прусские армии начали наступление на Вену широким фронтом. А в штаб-квартире разгорелись новые ожесточенные споры о том, как следует вести себя дальше.

Вильгельм I, войдя во вкус, требовал нанести противнику решающее поражение. Король был не прочь пройти победным маршем по улицам Вены. Он считал, что только убедительная победа и соответствующий мирный договор могут обеспечить прусское доминирование в Германии. Иной точки зрения придерживался Бисмарк, полагавший, что унижать уже поверженного противника и тем самым превращать его в заклятого врага нет смысла, что политическая цель кампании уже достигнута и нужно поскорее заключить мир, пока в происходящее не вмешались Россия и Франция.

На склоне лет «железный канцлер» вспоминал, что у него были две большие проблемы: «Сначала заманить короля в Богемию, а затем выманить его оттуда». Отчасти это было так, но Бисмарк драматизировал ситуацию, изображая себя одиноким бойцом, противостоявшим королю и генералам. На самом деле скорее Вильгельм I оказался в этой ситуации в одиночестве (если не считать нескольких генералов). И кронпринц, и Мольтке, и даже Роон поддерживали главу правительства. Своей кульминации споры достигли 22–23 июля, и в итоге король был вынужден уступить. 26 июля в Никольсбурге был заключен прелиминарный мирный договор, который Вильгельм I в ярости назвал «постыдным». На самом деле все цели войны были достигнуты: Германский союз ликвидировался, Австрия фактически устранялась от всякого участия в германских делах и отказывалась от прав на Гольштейн, но не теряла ни пяди своей территории.

Компенсировать себя пруссаки собирались за счет своих противников из числа малых и средних германских княжеств. Здесь между королем и Бисмарком вновь обнаружились существенные разногласия. Вильгельм I считал невозможным прогнать с престола какую-либо из законных династий: князья могли лишиться части своей территории, но остаться на троне. Бисмарк же исповедовал принцип «все или ничего»: либо аннексировать княжество, либо «простить» его правителя и сделать таким образом своим союзником. Против аннексий выступали многие представители прусской консервативной элиты, включая королеву и кронпринца. Однако Бисмарк в конечном счете смог настоять на своем. Кургессен, Ганновер, Гессен-Нассау и Франкфурт-на-Майне вошли в состав Пруссии. Само собой разумеется, что ей же досталось яблоко раздора — Шлезвиг и Гольштейн. Территория и население королевства в результате увеличились примерно на четверть.

Победа на полях сражений позволила разрешить и внутриполитический кризис. Изначально значительная часть прусского общества была настроена резко против «братоубийственной войны». Однако, как это часто бывает, первые боевые успехи изменили настроение избирателей на прямо противоположное. 3 июля, в день сражения при Кёниггреце, в Пруссии состоялись выборы, по итогам которых консерваторы в нижней палате парламента смогли ощутимо потеснить либералов. Что было еще важнее, среди последних назревал раскол. Значительная часть деятелей национального движения была готова после достигнутого успеха поддержать Бисмарка. 3 сентября подавляющим большинством голосов нижняя палата одобрила индемнитет — освобождение правительства от ответственности за все годы безбюджетного правления. Вильгельм I здесь, как и на войне, требовал безоговорочной победы: правительству не в чем извиняться перед парламентом, поэтому ни о каком «освобождении от ответственности» речи быть не может. Бисмарку стоило немалых усилий убедить своего монарха пойти на компромисс и обращаться с депутатами не как с поверженными врагами, а как с будущими союзниками. «Конституционный конфликт» в Пруссии наконец-то завершился. В необходимости проведенной военной реформы не сомневался уже никто.

В 1867 году плоды победы над Австрией были закреплены окончательно. На карте Европы появилось новое государственное образование — Северогерманский Союз, включивший в себя все немецкие государства к северу от реки Майн. Помимо Австрии, из числа членов бывшего Германского союза в его состав не вошли только Бавария, Вюртемберг, Баден и южная половина Гессена. Фактически Северогерманский Союз представлял собой федерацию, доминирующую роль в которой играла Пруссия. Прусский король по умолчанию стал президентом Союза, глава прусского правительства — союзным канцлером. Был у Северогерманского Союза и свой единый парламент — рейхстаг, избираемый общенародным голосованием.

Новой федерации, однако, не была суждена долгая жизнь. И главным «виновником» этого являлся ее создатель — Отто фон Бисмарк. Историки до сих пор спорят о том, следовал ли «железный канцлер» изначальному четкому плану по объединению Германии или просто использовал подвернувшиеся возможности, не пытаясь торопить события.

Как бы то ни было, в начале 1870 года Бисмарк с радостью ухватился за предложение испанского правительства пригласить на трон в Мадриде дальнего родственника прусского короля, принца Леопольда фон Гогенцоллерн-Зигмаринген. Принц был сыном того самого князя Карла Антона, который десятью годами раньше возглавлял прусское правительство. Бисмарк прекрасно представлял, что избрание на испанский престол человека с фамилией Гогенцоллерн вызовет взрыв возмущения в Париже. Во Франции после Немецкой войны с беспокойством следили за усилением Пруссии, а в результате Люксембургского кризиса 1867 года отношения двух стран серьезно ухудшились. Не было сомнений, что «испанская авантюра» может привести к серьезному конфликту Берлина и Парижа.

Вильгельм I прекрасно понимал это. Он не хотел никаких новых потрясений, и в марте 1870 года на правах главы династии категорически запретил принцу Леопольду принимать испанское предложение. Однако преодолевать сопротивление монарха Бисмарку было уже не впервой. Постепенно он смог убедить короля в том, что было бы просто глупо упустить шанс повысить престиж династии Гогенцоллернов в Европе. В конце апреля Вильгельм I неохотно дал свое согласие. Принятие принцем приглашения на испанский престол должно было состояться в обстановке строгой секретности, чтобы поставить французов перед свершившимся фактом.

Однако утаить шило в мешке не удалось. 2 июля «испанская бомба» взорвалась. Как и предсказывал Вильгельм I, реакция французских властей и общественного мнения оказалась весьма бурной. С высоких трибун в Париже заявляли, что не допустят окружения страны Гогенцоллернами и готовы ради этого воевать. Французская дипломатия немедленно начала предпринимать активные усилия для того, чтобы нанести пруссакам дипломатическое поражение или вынудить их начать войну.

Поскольку официальная позиция Берлина заключалась в том, что проблема испанского трона — дело чисто семейное, а не государственное, своей мишенью французские дипломаты избрали лично Вильгельма I. Это было удачное решение: король, как и всегда в разгар лета, отправился на курорт — на сей раз в городок Эмс неподалеку от Кобленца. Бисмарка рядом с ним не было, и французский посол Бенедетти без особого труда смог убедить Вильгельма I в необходимости отозвать кандидатуру принца Леопольда. Впрочем, долго убеждать короля и не требовалось — он с самого начала был против всей затеи и совершенно не хотел никаких конфликтов. Поэтому Вильгельм I принял самое деятельное участие в урегулировании кризиса. 11 июля принц снял свою кандидатуру. Казалось, инцидент исчерпан; дипломатия Бисмарка потерпела ощутимое поражение.

Однако французы не успокоились на достигнутом и решили идти до конца. Министр иностранных дел Франции герцог Грамон хотел сделать свою победу еще более полной, унизив Пруссию. 13 июля Бенедетти вновь встретился с Вильгельмом I и сообщил королю: его правительство требует от Гогенцоллернов публичных обязательств никогда больше не претендовать на испанский престол. Это было уже слишком, но раздраженный монарх все еще пытался уладить дело миром. Французскому послу он сообщил, что готов продолжить переговоры в Берлине.

Дальнейшая история слишком хорошо известна для того, чтобы рассказывать ее подробно[5]. Телеграмма о встрече короля с французским послом ушла из Эмса в Берлин, где Бисмарк искалечил ее практически до неузнаваемости, придал оскорбительный для французов вид и отправил в прессу. В Париже только того и ждали. Когда Вильгельм I прибыл в столицу, он уже оказался не в состоянии на что-либо повлиять. Ввиду французской мобилизации король издал приказ о мобилизации северогерманской армии. 19 июля Франция официально объявила Северогерманскому Союзу войну. В результате Пруссия не только выглядела жертвой агрессии в глазах всей Европы, но и могла претендовать на помощь южногерманских монархий, связанных с ней союзными договорами.

В отличие от схватки с Австрией, война против «наследственного врага» была достаточно популярной в немецком обществе. Это развеяло последние сомнения Вильгельма I. Австрийский журналист Генрих Поллак, оказавшийся в те июльские дни в Берлине, вспоминал: «Перед королевским дворцом стояли сотни людей, смотревших на <...> окно рабочей комнаты короля и громко ликовавших каждый раз, когда старый монарх появлялся в нем или хотя бы тень свидетельствовала о его присутствии». Сам Вильгельм I, впрочем, не был охвачен всеобщим энтузиазмом, восторги толпы даже несколько раздражали его. «Если бы одно ликование решало дело, тогда мы были бы в безопасности; но так не бывает», — заявил он Аугусте.

Как и в 1866 году, Вильгельм I лично отправился на театр военных действий в качестве главнокомандующего. Как и в тот раз, при нем находились Бисмарк и Мольтке, державший в своих руках реальные нити управления армией. Кроме того, прусского короля сопровождала огромная свита, включавшая в себя правителей малых и средних немецких княжеств; штаб-квартиру пришлось из-за этого разделить на две половины. На фронт король вместе со своими паладинами отправился 31 июля, когда мобилизация и развертывание были близки к завершению. 2 августа Вильгельм I прибыл в Майнц.

4-6 августа немцы одержали свои первые победы в приграничных сражениях. Три германские армии двинулись на запад, французы отступали, постоянно меняя свои планы. Основная часть французской действующей армии сосредоточилась под командованием маршала Базена в районе Меца; после долгих по меркам военного времени колебаний французским командованием было принято решение отступать к Вердену. 14 августа к Мецу подошли немецкие авангарды. Король со своей свитой к тому времени уже догнал действующую армию и мог непосредственно вмешиваться в происходящее. Впрочем, пока что он этого не делал, мудро предоставив Мольтке действовать по собственному усмотрению.

План шефа генерального штаба заключался в том, чтобы переправиться через реку Мозель к югу от Меца, а затем, повернув на северо-запад, отрезать Базену путь к отступлению. Этот замысел и был реализован: 16 и 18 августа западнее Меца состоялись два крупных сражения. В результате Базен не смог прорваться на запад и был блокирован в Меце.

18 августа король и его свита наблюдали за ходом сражения при Гравелотте с высоты возле деревни Флавиньи позади правого крыла германской армии. По изначальному плану Мольтке, позиция французов должна была быть одновременно атакована правым крылом по фронту и левым крылом с северного фланга. Однако все пошло не так. Правое крыло немецкой армии атаковало сильную позицию противника, не дожидаясь, когда левое крыло охватит врага. Поскольку изначально немцы недооценили протяженность неприятельского фронта, обходной маневр занял больше времени, чем планировалось. В результате три прусских корпуса на протяжении нескольких часов истекали кровью перед линиями французских окопов. Наблюдавший это король, как и при Кёниггреце, начал терять терпение. «Почему они не продвигаются вперед?» — нервно спросил Вильгельм I у Мольтке. «Они героически сражаются за Ваше Величество!» — ответил шеф генерального штаба. «Это я и так знаю», — буркнул монарх. В какой-то момент среди прусских солдат на передовой возникла паника, и ручейки бойцов потекли в тыл. Снаряды французских пушек долетали до высоты, на которой находился король.

Все это, понятное дело, не добавляло монарху оптимизма. И когда в семь часов вечера к полю боя подошел свежий армейский корпус, Вильгельм I немедленно распорядился бросить его в атаку. Мольтке категорически возражал, однако король — редчайший случай — не прислушался к своему паладину. Атака, как и предсказывал шеф генерального штаба, оказалась полностью бессмысленной. Исход сражения решил обходной маневр левого крыла, который к наступлению темноты все-таки увенчался успехом.

После завершения операции в районе Меца король снова отошел на второй план и не пытался вмешиваться в непосредственное руководство операциями. Две недели спустя французская армия Мак-Магона, двигавшаяся на выручку Базену вдоль северо-восточной границы Франции, попала в расставленный немцами капкан[6]. 1 сентября четыре французских корпуса, при которых находился сам император Наполеон III, оказались окружены в районе крепости Седан. Прусский король наблюдал за происходящим с высоты, расположенной на противоположном берегу Маас. После нескольких часов ожесточенного боя французское командование признало свое положение безнадежным. Над Седаном взвился белый флаг, из крепости прибыл парламентер с личным письмом французского императора к прусскому королю. Наполеон III заявлял, что вручает противнику свою шпагу и просит проявить великодушие.

Однако Бисмарк не хотел ничего знать ни о каком великодушии. Он не допустил личной встречи двух монархов, о которой просил Наполеон III. «Железный канцлер» не понаслышке знал, что его король бывает падок на громкие слова и апелляции к рыцарским чувствам. Поэтому все переговоры о капитуляции окруженной группировки он вел сам вместе с Мольтке. Лишь после того, как утром 2 сентября армия Мак-Магона сдалась на немецких условиях, Наполеону III было позволено засвидетельствовать свое почтение прусскому королю. Император выразил восхищение эффективностью германской артиллерии, дисциплиной солдат и полководческим талантом Мольтке, но тут же заявил, что, будучи пленным, не может вести переговоры о мире. После этого Наполеон III с почетным эскортом укатил в замок Вильгельмсхёе, где оставался до конца войны.

В полдень 2 сентября Вильгельм I, собрав вокруг себя свиту и представителей командования — в общей сложности около двухсот человек, — торжественно заявил: «Вы можете представить себе величие исторического события, свидетелями которого мы стали». В то же время король напомнил, что война еще не окончена. Многие присутствующие молчаливо сочли это проявлением обычного монаршего пессимизма. В конце концов, половина французской армии взята в плен, а вторая половина блокирована в Меце без надежды на спасение — осталось только продиктовать мир! Но дальнейшие события показали, что Вильгельм I оказался прав. «Подождите, война только началась по-настоящему», — заявил король после Седана в узком кругу.

4 сентября в Париже произошла революция. Новое республиканское правительство категорически отказалось идти на какие-либо территориальные уступки немцам. Между тем в Германии уже стал популярен лозунг возвращения некогда отторгнутых французами у Священной Римской империи германской нации провинций Эльзаса и Лотарингии. Прусский король всем сердцем поддерживал это требование, обосновывая его необходимостью «наконец оградить Германию от постоянного стремления Франции вторгаться в Германию».

Война продолжилась. Во второй половине сентября немцы блокировали Париж. Королевская штаб-квартира разместилась в Версале. Сам монарх поселился не в знаменитом дворце (там устроили госпиталь), а в здании префектуры. Надежды на быстрое окончание кампании не оправдались. Ситуация стала патовой: немецкая армия была прикована к Мецу и Парижу, в то время как на юге Франции республиканские власти спешно формировали новые армейские корпуса.

По мере затягивания войны настроение в Версале ухудшалось. Вильгельм I видел ситуацию во все более мрачном свете. Он подозревал, что его собственные генералы сознательно обманывают его или недооценивают масштаб угрозы. Он тщательно и придирчиво изучал проекты приказов и метко указывал на их слабые места. Впрочем, в итоге монарх все равно соглашался с Мольтке. Как говорил впоследствии шеф генерального штаба, для того, чтобы сломить сопротивление Вильгельма I, достаточно было просто попросить его взять на себя ответственность за отданные приказы. Этот груз раз за разом оказывался монарху не по плечу. В этом можно видеть как определенную слабость характера, так и трезвую оценку собственных полководческих способностей.

В конечном счете король пошел на беспрецедентный шаг. 25 ноября он вызвал к себе флигель-адъютанта подполковника Альфреда фон Вальдерзее и заявил ему следующее: ««Сейчас решающий момент кампании. Французская Луарская армия очень усилилась. Я всегда это предвидел, однако господа всегда знают все лучше меня и утверждают, что война подошла к концу. <...> Если принц Фридрих Карл окажется разбит, мы вынуждены будем снять блокаду Парижа, и кампания будет проиграна. <...> Вы останетесь с принцем, пока кризис не минует. Докладывайте мне ежедневно». Принц Фридрих Карл (племянник короля) в этот момент двигался с тремя корпусами немецкой 2-й армии в направлении Орлеана.

Вильгельм I фактически открыто заявлял о своем недоверии к военному руководству и отправлял в ключевую точку фронта личного представителя. Больших последствий данный шаг не имел в первую очередь потому, что в конце ноября — начале декабря принц Фридрих Карл все-таки смог нанести Луарской армии решающее поражение. Однако в это время серьезный конфликт начался уже в самом Версале; его главными действующими лицами являлись Мольтке и Бисмарк.

Внешним поводом для этого конфликта стал вопрос об обстреле Парижа. Когда стало ясно, что французская столица может продержаться довольно долго, Бисмарк стал настаивать на ее бомбардировке из тяжелых орудий. Канцлер опасался, что если быстро не закончить войну, в нее могут влезть со своим посредничеством другие великие державы. Мольтке же утверждал, что снабжение немецкой армии и так весьма проблематично, а доставка большого числа тяжелых орудий и боеприпасов к ним станет непосильной нагрузкой для растянутых коммуникаций. С точки зрения шефа генерального штаба, нужно просто терпеливо дождаться, когда голод во французской столице станет нестерпимым. На стороне Бисмарка оказались Роон и немецкая общественность; на стороне Мольтке — кронпринц, командовавший 3-й армией под Парижем.

Однако вопрос обстрела был только одной составляющей конфликта. Разногласия двух паладинов касались и стратегии в целом. Бисмарк считал необходимым закончить войну как можно скорее, Мольтке был готов сражаться до полного разгрома «наследственного врага». Из этих разногласий в конечном счете логически вытекал вопрос о том, кто на войне главный: политическое или военное руководство. Бисмарк считал, что война — это средство достижения политических целей. Мольтке был в целом согласен с этим, но полагал, что политики не должны вмешиваться в военные операции: пока противник не разгромлен, последнее слово остается за генералами. «Политические соображения, — писал он, — могут быть учтены лишь в том случае, если не требуют ничего недопустимого или невозможного с военной точки зрения». В итоге генеральный штаб даже установил вокруг канцлера своего рода информационную блокаду, перестав снабжать его новостями о происходящем на фронте.

Единственным арбитром в этом конфликте политического и военного руководства мог быть Вильгельм I.

Король, как и Бисмарк, хотел побыстрее закончить войну. 28 ноября он потребовал от Мольтке ускорить подготовку к обстрелу. В начале января первые немецкие снаряды наконец упали на французскую столицу. Если это и улучшило настроение Вильгельма I, то ненадолго. «Он снова мрачно смотрит в будущее, и нам приходится ободрять его и придавать ему мужества», — записал в своем дневнике его единственный сын. Хуже того — королю явно не хватало дипломатического искусства, чтобы примирить своих паладинов. Конфликт между Бисмарком и Мольтке продолжал набирать обороты. И все же Вильгельму I пришлось в конце концов сказать свое веское слово.

25 января 1871 года увидели свет два королевских приказа. Шефу генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о ходе военных операций. Это была явная победа Бисмарка, и Мольтке некоторое время подумывал о том, чтобы подать в отставку. В конечном счете он отправил королю пространный меморандум, в котором заявлял, что если канцлер намерен вмешиваться в военные вопросы, то он со своей стороны готов передать ему всю ответственность за ведение операций. Послание осталось без ответа; 28 января было подписано перемирие, фактически завершившее войну и сделавшее спор беспредметным.

26 февраля стороны подписали предварительный мирный договор. Франция лишалась Эльзаса и Лотарингии и должна была выплатить гигантскую по меркам того времени контрибуцию. Под Парижем немцы устроили грандиозный военный парад. 7 марта Вильгельм I со своей свитой навсегда покинул Версаль. 17 марта он вернулся в свою столицу.

К тому моменту он был уже обладателем нового титула. Еще осенью Бисмарк начал переговоры с правительствами южногерманских государств об их вступлении в Северогерманский Союз. Во второй половине ноября соответствующие договоры были подписаны. Но один из ключевых вопросов по-прежнему заключался в том, какое название будет носить расширенная федерация и какой титул достанется ее главе?

Многим с самого начала казалось само собой разумеющимся, что немецкое национальное государство должно носить имя империи — в память о почившей в 1806 году Священной Римской империи германской нации. И править ею, соответственно, должен император. Больше всего противился такой идее, как ни странно, первый и единственный кандидат на этот пост. Как и многие люди, Вильгельм I в старости стал еще более консервативен и не склонен к переменам. Мысль о том, чтобы променять старый добрый прусский королевский титул на новый императорский, ему категорически не нравилась. Он видел в этом угрозу «растворения Пруссии в Германии», которой удалось избежать в 1848 году. И кронпринц, и Бисмарк пустили в ход все аргументы для того, чтобы уговорить строптивого монарха; однако это долго не удавалось. Только в ноябре короля удалось наконец уломать; и все же супруге в Берлин он писал, что никогда не будет испытывать радость от своего нового титула.

Тем временем события шли своим чередом. В конце ноября Бисмарк провел тайные переговоры с чудаковатым баварским королем Людвигом II, отчаянно нуждавшимся в деньгах для реализации своих архитектурных фантазий. В обмен на нескромную сумму монарх согласился подписать письмо, в котором от имени всех немецких князей призывал Вильгельма I принять императорский титул. Послание из Мюнхена было получено в Версале 3 декабря, а неделю спустя резолюцию с аналогичной просьбой принял северогерманский парламент. Для Бисмарка было принципиально важно, чтобы это случилось уже после того, как свое согласие дадут немецкие монархи: источником власти в новой империи должны были стать князья, а не народ.

18 декабря делегация из 30 депутатов рейхстага прибыла в Версаль. Вильгельм I милостиво принял ее и дал свое согласие на императорский титул. Казалось, Бисмарк и кронпринц могли вздохнуть с облегчением. Но король не прекратил сопротивление, а всего лишь отошел на новую линию обороны. Если уж становиться императором, то настоящим, полновластным — императором Германии. Между тем всеми заинтересованными сторонами был согласован другой титул — «германский император». Современному читателю разница между этими словосочетаниями может показаться несущественной или даже несуществующей, но Вильгельм I устроил вокруг вопроса о титуле настоящую драму.

17 января, накануне церемонии торжественного провозглашения империи, между монархом и канцлером состоялась очередная бурная сцена. Разговор на повышенных тонах продолжался три часа. «Эти императорские роды оказались тяжелыми, — раздраженно писал Бисмарк жене. — В такие времена короли высказывают странные капризы, как это бывает у женщин перед тем, как они производят на свет то, что уже не в силах удержать в себе. Будучи в роли акушера, я неоднократно испытывал сильное желание превратиться в бомбу и взорваться, чтобы все здание рухнуло». Вильгельм I, в свою очередь, в конце спора разрыдался и заявил, что будет считать завтрашний день самым несчастливым в своей жизни. Опять же, такая буря эмоций может показаться нам удивительной. Но не стоит забывать, что речь в данном случае шла о пожилых людях с не самым крепким здоровьем, нервы которых были буквально истерзаны событиями предшествующих месяцев.

Торжественная церемония, состоявшаяся в Версальском дворце 18 января, проходила в итоге в ледяной во всех смыслах атмосфере. За длинной и скучной проповедью пастора Рогге последовало короткое обращение Вильгельма I к немецким князьям, а затем Бисмарк бесцветным голосом зачитал прокламацию о создании империи. Следующим на очереди был зять прусского короля, великий герцог Баденский, которому предстояло произнести здравницу в честь императора. Вот только императора Германии или германского императора? Великий герцог изящно обошел этот коварный риф, воскликнув: «Да здравствует Его императорское и королевское Величество, император Вильгельм!» Затем главный герой торжества принимал поздравления и благодарил своих соратников. Пройдя мимо Бисмарка, как мимо предмета интерьера, он крепко пожал руку Мольтке.

Началась новая эпоха германской истории — и последний период жизни Вильгельма I.