В мае 1862 года состоялись выборы в нижнюю палату ландтага. Их закономерным итогом стала убедительная победа левых либералов. Консервативных депутатов теперь можно было пересчитать по пальцам: «старолиберальная» фракция, главная опора «Новой эры», превратилась в небольшую группу. Прогрессисты и их союзники получили почти две трети мандатов. Это наглядно демонстрировало, на чьей стороне находится в конфликте из-за военной реформы общественное мнение.

Впрочем, сам конфликт уже перерос рамки только «военного», превращаясь в «конституционный». В центре внимания находилась уже не столько армия, сколько положение противников на политической арене. Король и прогрессисты решили всерьез померяться силами. При этом в руках депутатов находился такой эффективный инструмент, как бюджетное право: они попросту отказались принимать бюджет, предложенный правительством. Кризис нарастал со скоростью несущейся с горы лавины.

Естественно, такое развитие ситуации пугало обе стороны. Роон настаивал на уступках депутатам. В свою очередь, значительная часть либералов выступала за то, чтобы признать новую военную организацию как свершившийся факт и добиться лишь сокращения срока военной службы до двух лет.

Казалось бы, основа для компромисса найдена. Однако на пути наметившегося соглашения встал один человек: Вильгельм I. Король совершенно не собирался идти на уступки в принципиальном для него вопросе. Даже специально назначенная армейская комиссия, которая пришла к выводу, что двух лет вполне достаточно для подготовки солдата, не поколебала его уверенности. Трехлетний срок службы он отстаивал и раньше и продолжал отстаивать теперь — не только по военным, но и по политическим соображениям. Солдат, заявлял Вильгельм I, должен не просто научиться обращаться с винтовкой. Военная дисциплина, армейские добродетели должны войти ему в плоть и кровь, а двух лет для этого недостаточно. Так получилось, что вопрос о сроке службы в прусской пехоте изменил историю Германии.

Фактически ситуация напоминала порочный круг. Чем сильнее становился внутриполитический кризис, тем больше Вильгельм I полагался на армию и тем неуступчивее он становился в военном вопросе. Чем неуступчивее становился король, тем глубже становился кризис. Еще в начале 1861 года он в торжественной обстановке заявил генералам, что в любой момент события могут принять неожиданный оборот, и он твердо рассчитывает на армию в борьбе как с внутренними, так и с внешними врагами. В январе 1862 года король одобрил подготовленный военным кабинетом план подавления возможных беспорядков в Берлине. В то же время Вильгельм I не собирался устраивать государственный переворот и отменять конституцию — выход, который подсказывали ему некоторые советчики.

16 сентября 1862 года палата депутатов приняла решение вычеркнуть из проекта бюджета на текущий год все экстраординарные, а также значительную часть ординарных военных расходов. Ситуация становилась патовой. Король стоял перед грудой руин, итог первых лет его правления был сугубо негативным. Пруссия не добилась никаких успехов во внешней политике. Короткий расцвет «Новой эры» закончился разочарованием в прусском обществе. Успешно проведенная военная реформа привела к острому внутриполитическому кризису, в разгар которого не приходилось и мечтать о каких-либо «моральных завоеваниях». И главную ответственность за происходящее нес лично Вильгельм I. Именно он принимал ключевые решения и был движущей силой прусской политики.

Что оставалось делать в сложившейся ситуации? Король рассматривал разные варианты. Было среди них даже отречение от престола. Впервые Вильгельм I озвучил эту идею еще весной. В середине сентября, когда договориться с парламентом в очередной раз не удалось, король даже написал акт об отречении и вызвал к себе кронпринца, чтобы обсудить с ним передачу власти. Фридрих Вильгельм, однако, отговорил отца от задуманного. Судя по всему, Вильгельм I не особенно сопротивлялся. Отречение от престола было плохо совместимо с его представлениями о своей монаршей роли и ответственности. Уйти со сцены значило отдать победу в руки противников, допустить гибельное для Пруссии развитие. Об этом же Вильгельму I говорили его доверенные лица — Мантойфель и Роон.

Именно Роон неустанно агитировал монарха назначить главой правительства опытного и энергичного дипломата Отто фон Бисмарка. Звезда Бисмарка взошла на политической сцене в 1848 году, когда он окунулся в парламентские баталии на стороне консервативного меньшинства. Фридрих Вильгельм IV покровительствовал молодому дворянину и обеспечил ему стремительную карьеру: в 1851 году Бисмарк, не имевший никакого дипломатического опыта, был назначен на пост прусского представителя в сейме Германского союза. Однако покровительство короля имело свою оборотную сторону в виде недоверия принца Вильгельма, который считал свежеиспеченного дипломата членом «камарильи». Во второй половине 1850-х годов Бисмарк разошелся во взглядах со своими покровителями — братьями Герлахами. Его взгляды оказались намного ближе к взглядам принца Вильгельма, которому он отправил обширный меморандум с подробными рекомендациями по вопросам внешней политики. Однако рассеять недоверие регента Бисмарк так и не смог и в 1859 году был сослан на пост прусского посланника в Петербурге, подальше от центра принятия решений.

С произошедшим будущий «железный канцлер», однако, не смирился и отправлял с берегов Невы свои советы и рекомендации, стараясь, чтобы в Берлине его не теряли из виду. Обострение внутреннего кризиса было явно выгодно ему. Благодаря репутации убежденного консерватора он вскоре стал рассматриваться как подходящая кандидатура на министерский пост. Назначение Бисмарка главой правительства обсуждалось еще весной и летом 1862 года. Однако Вильгельм I никак не мог на это решиться: подобный шаг еще сильнее усугубил бы противостояние с парламентом. В конце концов 22 сентября король вызвал Бисмарка к себе в Бабельсберг. В ходе последовавшей беседы дипломат смог убедить монарха в своей готовности и способности продолжить борьбу. Заодно выяснилось, насколько мимолетным и несерьезным было желание Вильгельма I отречься: у короля уже была заготовлена обширная программа для нового правительства. Правда, Бисмарк сумел убедить короля не ставить ему столь жесткие рамки с самого начала. На следующий день назначение нового главы правительства состоялось[3].

Этот день считается одним из переломных в судьбе Германии. Вся немецкая история второй половины XIX века в глазах потомков оказалась в тени могучей фигуры Отто фон Бисмарка. Войны Бисмарка, «бисмарковское объединение», империя Бисмарка... Многие авторы, задавшись целью написать об этой эпохе, на третьей странице сбиваются на рассказ о жизни и деятельности «железного канцлера». Знаменитый немецкий публицист Себастьян Хаффнер в своей книге о прусской истории даже назвал соответствующую главу «Король Бисмарк I».

На то есть как минимум две причины. С одной стороны, Бисмарк действительно был масштабной фигурой, и значение его личности в германской истории огромно. С другой, после отставки «железный канцлер» оказался крайне успешен в создании себе нерукотворного памятника — легенды о мудром, непогрешимом политике, который в одиночку спас Пруссию от кризиса и поставил ее во главе Германии. Фундамент этой легенды Бисмарк заложил в своих мемуарах, а дальше уже постарались многочисленные добровольные помощники.

В итоге сложилась парадоксальная ситуация: теоретически все понимают, что мемуары — штука весьма субъективная и пристрастная по своей природе, а уж «Воспоминание и мысль» — вдвойне. Все знают, что Бисмарк написал скорее художественное произведение, которое рассказывает нам в первую очередь о его характере и о том, какую память он хотел оставить о себе. И в то же время на многие события, процессы и действующих лиц той эпохи мы вольно или невольно смотрим через призму бисмарковских описаний и оценок. Фигура Вильгельма I здесь не является исключением.

Бисмарк, с одной стороны, относился к своему монарху с демонстративным почтением и называл себя его верным слугой. С другой, в его мемуарах мы видим почти карикатурный образ слабого короля, подверженного чужому влиянию, переменчивого и недалекого. Чего стоит хотя бы знаменитое описание беседы Вильгельма I и Бисмарка после того, как свежеиспеченный глава правительства произнес свои знаменитые слова о «железе и крови» и вызвал тем самым бурю возмущения в прусском обществе.

«Он сидел совершенно один в простом купе первого класса. Под влиянием свидания с супругой он был явно в подавленном настроении, и когда я попросил у него позволения изложить события, происшедшие в его отсутствие, он прервал меня словами: «Я предвижу совершенно ясно, чем все это кончится. На Оперной площади, под моими окнами, отрубят голову сперва вам, а несколько позже и мне». Я догадался (и впоследствии мне это подтвердили свидетели), что в течение восьмидневного пребывания в Бадене его обрабатывали вариациями на тему: Полиньяк, Страффорд, Людовик XVI. Когда он умолк, я отвечал коротко: «А затем, государь?» — «Что ж, затем нас не будет в живых», — возразил король. «Да, — продолжал я, — нас не будет в живых, но ведь мы все равно умрем рано или поздно; а разве может быть более достойная смерть? Сам я умру за дело моего короля, а ваше величество запечатлеете своею кровью ваши Божией милостью королевские права; на эшафоте ли или на поле брани, не все ли равно, где доблестно отдать жизнь за права Божией милостью? Ваше величество не должны думать о Людовике XVI; он был слаб духом при жизни и перед лицом смерти и как историческая фигура — не на высоте. Но возьмите Карла I, — разве не останется навеки одним из благороднейших явлений в истории тот факт, что, обнажив меч в защиту своих прав и проиграв сражение, он гордо скрепил собственной кровью свои королевские убеждения? Ваше величество стоите перед необходимостью бороться, вы не можете капитулировать, вы должны воспротивиться насилию, хотя бы это и было сопряжено с опасностью для жизни». Чем долее я говорил в этом духе, тем более оживлялся король, тем более входил он в роль офицера, борющегося с оружием в руках за королевскую власть и отечество. Перед лицом внешней личной опасности он проявлял редкое и вполне естественное у него бесстрашие как на поле битвы, так и при покушениях на его жизнь; в минуты внешней опасности он держал себя так, что воодушевлял своим примером других. В нем нашел свое высшее воплощение идеальный тип прусского офицера, который при исполнении служебного долга безбоязненно и самоотверженно идет на верную смерть с одним словом «приказано». Когда же ему приходится действовать на свой страх, то он пуще смерти боится осуждения со стороны начальства и окружающих, так что боязнь получить выговор или выслушать порицание мешает ему принимать правильные решения и энергично осуществлять их. До встречи со мною король всю дорогу задавал себе вопрос, в состоянии ли он будет устоять перед критикой супруги и перед общественным мнением и удержаться на том пути, на который вступил со мною. В противовес этому, под влиянием нашего разговора в темном купе, он понял роль, которую ему при существующих обстоятельствах предстояло играть, главным образом с точки зрения офицера».

В том же духе Бисмарк пишет о короле и дальше. В итоге читатель остается со стойким ощущением, что монарх был человеком по-своему неплохим, но в основном болтался под ногами у «железного канцлера» и мешал ему плодотворно работать.

Нельзя сказать, что характеристика, которую Бисмарк давал своему королю, не имеет совсем ничего общего с реальностью. Выдающийся политик весьма точно подметил некоторые черты характера Вильгельма I: его офицерский менталитет, страх ответственности в критических ситуациях. Однако в общем картина получается довольно однобокой. Если бы прусский король действительно отличался столь слабым характером, Бисмарк не продержался бы на своем посту и года.

В первую очередь необходимо констатировать, что политические взгляды и программы короля и нового главы правительства были весьма близки между собой. Они оба считали, что для сохранения основ существующей системы необходимо идти на умеренные реформы и преобразования. Оба полагали, что лучше допустить небольшие уступки, чем потом иметь дело с революцией: следует идти на компромисс с умеренными силами и жестко подавлять радикалов. Оба выступали за сотрудничество с либеральным и национальным движением — только за сотрудничество на своих условиях, в рамках которого власть неизменно играла бы главенствующую роль. Оба стремились к независимости Пруссии на международной арене и считали необходимым для нее добиться доминирующего положения в Германии; оба справедливо рассматривали Австрию как главную преграду на этом пути. Оба использовали немецкую национальную идею, но в глубине души оставались равнодушны к ней: Пруссия была гораздо ближе их сердцу. Именно поэтому Вильгельм I и Бисмарк на протяжении четверти века составляли гармоничный, практически неразрывный тандем. Между ними не было серьезных, принципиальных разногласий; они видели перед собой одну и ту же стратегическую цель. Все их расхождения носили тактический характер: глава правительства зачастую проводил более энергичную, радикальную, часто нестандартную политику, чем хотел более осторожный монарх.

Второй важный момент заключался в том, что Вильгельм I вплоть до своей смерти был главной и по сути единственной опорой Бисмарка. В прусской, а затем и германской системе глава правительства назначался монархом и зависел только от него. Утраты доверия со стороны венценосца было достаточно для того, чтобы отправить в отставку сколь угодно популярного и влиятельного политика — «железному канцлеру» самому пришлось убедиться в этом на склоне своих лет. А в первые полтора года своего пребывания на посту министра-президента Бисмарк был настолько непопулярной фигурой, что оставить его на этой должности было со стороны монарха весьма смелым решением. Не только либеральная оппозиция ненавидела «бешеного юнкера» — у него было полно противников в рядах прусской элиты, при дворе, внутри самой династии. В таких условиях Вильгельм I проявил самостоятельность, упорство и дальновидность, поддержав главу правительства.

В литературе иногда можно также встретить представление о том, что назначение Бисмарка стало переломным моментом «конституционного кризиса». Стоило гениальному политику прийти к власти, как ситуация сразу начала улучшаться. Это не соответствует действительности: внутриполитический кризис продолжал усугубляться одновременно с нарастающими внешнеполитическими проблемами. Бисмарк оказался в весьма сложной ситуации: хотя королю не удалось навязать ему конкретную программу действий, было понятно, что свобода принятия решений у главы правительства сильно ограничена. Он не мог идти на серьезные уступки оппозиции, ведь твердость и неуступчивость была едва ли не главными условиями его назначения. Можно сказать, что между королем и министром существовал негласный договор: Бисмарк жестко отстаивает требования монарха и не идет на компромисс с либералами, а Вильгельм I поддерживает главу правительства, невзирая на давление, оказываемое на него со всех сторон. Выполнить эти условия оказалось нелегко обоим.

По сути именно эта исходная ситуация продиктовала всю логику дальнейшего политического курса Отто фон Бисмарка. Раз компромисс с оппозицией был исключен, выйти из внутриполитического пата можно было только за счет активной внешней политики. Поскольку в текущих условиях ни о каких «моральных завоеваниях» речи идти не могло, добиться успехов в германском вопросе можно было только благодаря прусской мощи — мощи экономической и мощи военной. Фактически именно об этом Бисмарк сказал в своем знаменитом выступлении про «железо и кровь». Король, разделяя взгляды своего первого министра, был настроен более оптимистично: он полагал, что, если проявить должную выдержку, противники рано или поздно вынуждены будут пойти на уступки. Что касается «германского вопроса», то с началом острой фазы внутреннего конфликта в Пруссии он отошел для Вильгельма I на второй план. Нужно также отметить, что Бисмарк был в этот период далеко не единственным советником короля: по-прежнему большую роль играли доверенные лица из числа армейской элиты во главе с Мантойфелем, придерживавшиеся куда более консервативных взглядов, чем глава правительства. В этой среде существовали даже планы государственного переворота, отмены конституции и возвращения к абсолютистскому правлению. Однако так далеко Вильгельм I был не готов пойти.

Успеху политики Бисмарка способствовали два объективных, не зависящих от него обстоятельства. Во-первых, внутри страны либеральная оппозиция не хотела разжигать огонь конфликта дальше определенного предела. О революции речь не шла, прогрессисты оставались строго в рамках закона. К моменту назначения Бисмарка нисходящая спираль конфликта уже практически дошла до того рубежа, дальше которого парламентарии были идти не готовы. Нижняя палата ландтага отказалась утверждать бюджет. Вильгельм I в ответ заявил, что тогда страна будет жить без бюджета. Бисмарк озвучил этот тезис и обосновал его. Ситуация стала патовой, противостояние перешло в позиционную стадию, где ни одна из сторон не готова была уступить. Однако этот «позиционный тупик» давал правительству некоторую передышку.

Во-вторых, ситуация на международной арене в общем благоприятствовала решению «германского вопроса». Сложившийся на Венском конгрессе «Европейский концерт» — система сотрудничества пяти великих держав во имя поддержания порядка и стабильности в системе — оказался парализован Крымской войной. Это открывало «окно возможностей» для масштабных территориально-политических изменений, немыслимых в 1820-е или 1840-е годы. Первой ласточкой перемен стала Итальянская война 1859 года и последовавшее за ней объединение Италии. Эти события наглядно показали новые возможности, открывшиеся в рамках «Крымской системы». Разумеется, для того чтобы добиться столь же впечатляющего результата, прусскому руководству было необходимо немалое искусство, смелость и энергия. Но у Бисмарка всего этого хватало.

Третьим слагаемым успеха являлась поддержка короля. Вильгельму I приходилось туго. Назначение Бисмарка вызвало очередной всплеск возмущения в прусском обществе. Некоторые рассматривали его как жест отчаяния, последнюю попытку монарха переломить ситуацию в свою пользу, за которой неизбежно последует поражение. В ближнем окружении короля тоже хватало недовольных. «Бедная мама, каким горьким станет для нее назначение ее смертельного врага!» — написал в своем дневнике 23 сентября кронпринц. Бисмарк и Аугуста были лично знакомы с весны 1848 года и с тех пор ненавидели друг друга. Вильгельм I в эти дни писал супруге практически извиняющимся тоном: «Я знаю, что ты будешь очень недовольна тем, что я выбрал Бисмарка <...> Прошу тебя спокойно переждать ближайшее время и, вернувшись сюда, подробно переговорить с Бисмарком, чтобы лично убедиться в том, что он совершенно правильно смотрит на вещи». Вражда первого министра и первой леди продолжалась до конца их дней.

Вскоре после назначения Бисмарка конфликт в семействе Гогенцоллернов достиг своего пика. Кронпринц в целом поддерживал военную реформу, однако возражал против сворачивания «Новой эры» и в конце 1861 года отправил отцу письмо, умоляя не отправлять в отставку либеральных министров. Назначение Бисмарка он также встретил в штыки. Во многом под влиянием своей супруги Фридрих Вильгельм весной 1863 года пригрозил отцу, что не будет молчать, если правительство станет нарушать конституцию. 5 июня кронпринц, приглашенный в Данциг для участия в церемонии спуска на воду очередного военного корабля, выступил перед городской элитой с речью. В ней он публично дистанцировался от политики прусского правительства и заявил, что сожалеет о расколе между властью и народом. В Берлине речь Фридриха Вильгельма произвела эффект разорвавшейся бомбы, в королевском дворце наследника престола обвиняли чуть ли не в государственной измене. Престарелый фельдмаршал Врангель потребовал предать кронпринца, как прусского генерала, военному суду. Эту идею поддержали Мантойфель и принц Карл. Разумеется, до ее воплощения в жизнь дело не дошло, однако Фридриху Вильгельму был отдан прямой приказ воздержаться от публичных выступлений. В ответ наследник престола демонстративно перестал принимать участие в заседаниях кабинета министров, несмотря на неоднократные приказы отца. Бисмарк в этой ситуации стремился сделать все возможное, чтобы не допустить разрастания конфликта, который мог серьезно подорвать авторитет династии.

По большому счету у Гогенцоллернов проблема «отцов и детей» была традиционной. Читателю, вероятно, известна история будущего Фридриха II, который решил сбежать от своего деспотичного отца, но был схвачен, посажен за решетку, отдан под суд и вынужден из окна своей камеры наблюдать за казнью соратника. Однако подобного рода конфликты пунктуально повторялись практически в каждом поколении. Так, Фридрих Вильгельм III был откровенно недоволен своим мечтательным и романтичным старшим сыном и порицал его либеральные увлечения. Между Вильгельмом I и кронпринцем Фридрихом Вильгельмом тоже вспыхнул давно зревший конфликт, вызванный разницей их политических убеждений. В 1863 году он достиг своего пика, но затем пошел на спад и уже никогда больше не становился столь острым.

1863 год в принципе оказался сложным. Нижняя палата ландтага раз за разом отправляла королю петиции, требуя немедленно отправить в отставку антиконституционное правительство. Бисмарк в ответ ужесточал цензуру в прессе и железной рукой чистил бюрократический аппарат от нелояльных чиновников. Эти меры отнюдь не способствовали популярности монарха, однако Вильгельм I неизменно поддерживал своего первого министра. Далеко не со всеми шагами главы правительства король был полностью согласен, но Бисмарку удавалось каждый раз настоять на своей правоте.

Еще более сложной оказалась ситуация на международной арене. В 1863 году в Царстве Польском началось масштабное восстание против русских властей. Подавить его быстро не удалось. Великобритания, Франция и Австрия потребовали от России сесть за стол переговоров с поляками. Казалось, времена Крымской войны возвращаются. Пруссия оказалась снова между двух огней на международной арене; кроме того, существовала опасность волнений среди поляков, живших на прусской территории. В Петербург был отправлен генерал-адъютант короля Густав фон Альвенслебен. В начале февраля он подписал с русскими соглашение о совместной борьбе с повстанцами.

Впоследствии много писали о том, что «конвенция Альвенслебена» была мастерским дипломатическим ходом, поскольку обеспечила Пруссии благожелательное отношение России в ходе войн 1860-х годов. Однако краткосрочные последствия ее заключения оказались скорее негативными. Во-первых, вновь возмутилась прусская общественность. Во-вторых, — и это было гораздо серьезнее — Лондон, Париж и Вена начали оказывать жесткое дипломатическое давление на Пруссию. Бисмарк понимал, что в случае большой европейской войны именно его страна первой окажется под ударом, и вертелся как уж на сковородке, пытаясь одновременно выхолостить только что заключенное соглашение и не испортить отношения с Петербургом. Конец этим не слишком удачным маневрам положило только подавление восстания.

Ситуация осложнялась еще и тем, что Вена начала очередное дипломатическое наступление в германском вопросе. Летом 1863 года австрийцы представили план реформы Германского союза, который предусматривал развитие интеграции и одновременно усиление австрийского влияния. 3 августа император Франц-Иосиф лично представил его Вильгельму I, отдыхавшему на австрийском курорте Гаштейн, и пригласил на съезд немецких князей во Франкфурте-на-Майне, где должен был обсуждаться этот план. Бисмарку стоило некоторого труда убедить короля игнорировать приглашение и тем самым сорвать работу съезда, а вместе с ней и замысел Вены. Однако немецкие князья, собравшиеся 18 августа во Франкфурте, отправили Вильгельму I новое приглашение, которое должен был вручить лично король Саксонии.

«Тридцать князей в роли приглашающей стороны и король в роли курьера — в такой ситуации ответить отказом невозможно!» — воскликнул прусский монарх. Между Вильгельмом I и Бисмарком состоялась бурная сцена, в ходе которой глава правительства пустил в ход угрозу подать в отставку — в первый, но далеко не в последний раз в своей карьере. Король уступил.

Эту историю, опять же, достаточно часто приводят в качестве доказательства того, что Вильгельм I плохо ориентировался в политических хитросплетениях и не мог совладать с собственными эмоциями. Но попробуем посмотреть на ситуацию глазами короля. Монарх по-прежнему рассчитывал на «моральные завоевания», в то время как глава правительства, по сути, предлагал ему добровольно уйти в изоляцию, сорвать интеграционный процесс и утратить остатки авторитета в глазах национального движения. Позиция Бисмарка была, безусловно, более дальновидной, однако и действия Вильгельма I диктовались отнюдь не только эмоциями, но и вполне рациональными соображениями.

Свет в конце тоннеля забрезжил только к концу 1863 года. В очередной раз обострился шлезвиг-гольштейнский вопрос — давняя головная боль европейской дипломатии. Шлезвиг и Гольштейн — два северогерманских герцогства, находившиеся на перешейке между Балтикой и Северным морем. Их законным правителем являлся датский король, однако они не были частью Дании. Кроме того, в середине XV века было установлено, что герцогства должны оставаться «навечно нераздельными». В таком статусе они спокойно дожили до начала XIX века. Однако ситуация, являвшаяся нормой в эпоху «составных государств», выглядела явным анахронизмом в век наций. Гольштейн и южная часть Шлезвига были населены преимущественно немцами, северный Шлезвиг — датчанами. По мере распространения в Европе национальной идеи ситуация в герцогствах становилась все более напряженной; в особенности это касалось Шлезвига, который националисты с обеих сторон считали «своим». Конфликт перешел в горячую стадию на фоне «Весны народов» 1848 года. Однако в рамках Венской системы международных отношений любой территориальный спор в Европе считался сферой ответственности европейских держав, настроенных на сохранение статус-кво. Только Пруссия поддерживала восставшее население герцогств, что привело к острому международному кризису. В итоге первый конфликт продолжался больше трех лет и закончился подписанием в 1852 году Лондонского протокола, который лишь заморозил проблему.

В 1863 году благодаря желанию датчан полностью включить Шлезвиг в состав своего национального государства борьба возобновилась с прежней силой. Принятие новой датской конституции вызвало сильное возмущение в германских государствах. Для прусского руководства это стало хорошим шансом встать во главе национального движения и добиться первого большого внешнеполитического успеха.

Однако в этой ситуации вновь возникли разногласия между Вильгельмом I и Бисмарком. Король, как и несколько месяцев назад, отстаивал решение, которое выглядело оптимальным в краткосрочной перспективе. Речь шла об отказе от Лондонского протокола под предлогом его нарушения Данией и поддержке популярной во всей Германии кандидатуры герцога Аугустенбургского в качестве претендента на престол Шлезвига и Гольштейна. Это, безусловно, значительно подняло бы авторитет прусского монарха как внутри страны, так и в других немецких княжествах. Но Бисмарк вновь просчитывал ситуацию на несколько шагов вперед. Он считал необходимым придерживаться Лондонского протокола, чтобы не дать другим великим державам повода для вмешательства в происходящее. Эта позиция была исключительно непопулярна в Берлине у самых разных политических сил — от либеральной общественности до ближайшего окружения монарха. Однако она позволяла разыграть шахматную партию таким образом, чтобы герцогства в конечном итоге не просто получили независимость от Дании, а попали под прусское влияние.

Более того, на основе соблюдения Лондонского протокола Бисмарк смог договориться с Веной о совместных действиях. В начале 1864 года ограниченный контингент австропрусских войск оккупировал Шлезвиг, а затем вторгся в Ютландию. Попытка урегулировать вопрос методами «Европейского концерта» — на конференции великих держав в Лондоне — провалилась из-за неуступчивости датчан. Когда перемирие, установленное на время конференции, завершилось, пруссаки и австрийцы возобновили наступление. В итоге 1 августа датчане вынуждены были подписать предварительный мир, попрощавшись и со Шлезвигом, и с Гольштейном. Все самое интересное, однако, только начиналось.

Вопрос о дальнейшей судьбе герцогств встал на повестку дня. Самым популярным у немецкой общественности решением по-прежнему было создание нового самостоятельного государства под скипетром герцога Аугустенбургского. При дворе за это выступали и Аугуста, и Фридрих Вильгельм, друживший с герцогом. Бисмарк не видел в таком решении никакой выгоды для Пруссии. Для приличия приняв герцога, глава правительства поставил ему такие условия признания его кандидатуры, которые фактически превращали Шлезвиг-Гольштейн в прусский протекторат. Герцог, уверенный в своей популярности и своих наследственных правах, с негодованием отверг предложенное.

Вильгельм I практически не вмешивался в ход боевых действий. Лишь когда прусское наступление на начальном этапе войны стало пробуксовывать, король потребовал прекратить позориться и показать всей Европе, что армия Гогенцоллернов достойна уважения. Во многом под давлением монарха 18 апреля был предпринят штурм датской укрепленной позиции у Дюппеля — один из самых знаменитых и кровавых эпизодов в целом довольно невыразительной кампании.

После окончания войны прусский король, изначально поддерживавший «аугустенбургское решение», начал постепенно дрейфовать в сторону предложенного Бисмарком варианта. С одной стороны, Вильгельм I признавал наличие у герцога законных прав на престол. С другой, ему нравилась мысль о присоединении к Пруссии новых территорий. В конце концов, большинство его предшественников — даже те из них, кто не обладал военными или политическими талантами — расширяли границы своего королевства. Для монархии Гогенцоллернов, самой маленькой из великих держав, территориальная экспансия всегда имела критически важное значение. Во многом поэтому

Вильгельм I, вопреки настоянию своей супруги и сына, согласился с проводимой Бисмарком политикой.

В августе 1865 года между победителями — Австрией и Пруссией — была заключена Гаштейнская конвенция, по условиям которой австрийцы брали на себя управление Гольштейном, а пруссаки — Шлезвигом. Стороны договаривались и в будущем тесно взаимодействовать в вопросе о дальнейшей судьбе герцогств. Одновременно Пруссия получила право аннексировать герцогство Лауэнбург — крошечное княжество на границе Гольштейна, которое датчане также были вынуждены уступить в 1864 году. Впервые за полвека прусская территория увеличилась, и это явно нравилось Вильгельму I. По словам Бисмарка, король постепенно входил во вкус территориальных приобретений.

Война 1864 года вызвала первые серьезные подвижки внутри Пруссии. Часть непримиримых противников Бисмарка из числа деятелей национального движения заколебалась. В конце концов, похоже, что этот «бешеный юнкер» все-таки выполняет обещания и делает что-то полезное для немецкого народа! Вечером 18 апреля, когда в столице были получены первые новости об успешном штурме Дюппеля, короля встретила овация толпы — впервые за долгое время. Значительная часть депутатов прусского парламента склонялась к компромиссу. Глава правительства был готов пойти на соглашение с ними и закончить наконец затянувшееся противостояние. Однако Вильгельм I оставался непреклонным. В этом имелась своя логика: если он не соглашался на компромисс в самый разгар кризиса, какой смысл идти на уступки сейчас, после достигнутых успехов? Непреклонность монарха поддерживали и некоторые его советники — к примеру, все тот же генерал Мантойфель.

Мантойфель стал одним из первых «политических генералов» в германской истории — представителей военной элиты, претендовавших на то, чтобы серьезным образом влиять на внутреннюю и внешнюю политику страны. Потом по его стопам — с разным успехом — пойдут Штош и Вальдерзее, Гинденбург и Людендорф. На этом пути они неизбежно сталкивались с политическим руководством государства. Вот и теперь выбранная Мантойфелем линия поведения приводила его к конфликту с Бисмарком, который совсем недавно был его союзником. Вильгельм I пытался, образно говоря, развести своих паладинов по разным углам. Однажды он заявил, что никогда не обсуждает с Мантойфелем политические вопросы, а с Бисмарком — военные.

Но даже чисто технически разделить две тесно связанные между собой сферы было непросто. В итоге победу одержал Бисмарк: в 1865 году Мантойфель был отправлен в Шлезвиг в качестве прусского наместника, удален от центров принятия решений и значимой роли в политике больше не играл.

Это был далеко не последний случай, когда королю пришлось выступать в роли арбитра в своем окружении. Прусская военно-политическая элита той эпохи отнюдь не была той когортой единомышленников, какой ее рисовала впоследствии официальная легенда. Внутри нее регулярно вспыхивали конфликты, и последнее слово в такой ситуации всегда оставалось за Вильгельмом I.

Гаштейнская конвенция 1865 года не разрешила австро-прусских противоречий. Надежда на то, что Берлину и Вене удастся полюбовно договориться о разделе сфер влияния в Центральной Европе, растаяла как дым в течение осенних месяцев. Уже зимой в обеих столицах начали постепенно готовиться к возможной войне. Взаимные претензии нарастали, как снежный ком. Они касались частных вопросов (вроде дальнейшей судьбы северных герцогств), однако сердцевиной конфликта была все та же проблема доминирования в Германии. Пруссия стремилась к гегемонии как минимум на пространстве к северу от реки Майн, австрийцы по-прежнему не были готовы согласиться на это.

28 февраля в Берлине состоялся коронный совет, на котором впервые подробно обсуждалось предстоящее столкновение. Главным сторонником войны был Бисмарк. С его точки зрения, победа над Австрией позволила бы одним взмахом меча разрубить сразу два гордиевых узла: германский вопрос и внутриполитический кризис в самой Пруссии. Вильгельм I занимал во многом противоположную позицию, считая необходимым поиск мирного решения проблемы. Однако и для короля речь шла не о том, чтобы избежать войны любой ценой. В итоге никакого конкретного решения принято не было, оба варианта дальнейшего развития ситуации оставались открытыми.

Решение о подготовке конфликта с Австрией было позднее одобрено Вильгельмом I лишь с большими сомнениями. Он и в дальнейшем последовательно озвучивал их на коронных советах. Даже 25 мая, когда армии обеих сторон уже были мобилизованы и конфликт казался неизбежным, Вильгельм I заявил своим соратникам, что главным для него остается вопрос о возможности сохранения мира. Фактически монарх тормозил военные приготовления, объективно снижая тем самым шансы на успех прусской армии.

Впоследствии, когда Немецкая война закончилась блестящей победой пруссаков, эта позиция Вильгельма I стала предметом скрытой или даже явной критики и насмешек историков. Прусский король вновь путался под ногами у Бисмарка, мешая ему осуществить свои гениальные планы. Но давайте попробуем на несколько минут избавиться от послезнания и мысленно перенестись в Берлин весны 1866 года.

Произведя эту нехитрую операцию, мы сразу же поймем, что война против Австрии была в высшей степени рискованным решением. Несмотря на отчаянные усилия Бисмарка, полностью обеспечить благоприятные для Пруссии условия ему не удалось. Он смог заключить союз с Италией и заручиться — на первых порах — нейтралитетом России и Франции. Однако все более или менее значимые государства Германского союза поддерживали Австрию. Не удалось Бисмарку опереться и на немецкое национальное движение. Его громкие инициативы вроде предложения созвать общегерманский парламент просто не воспринимались всерьез. Общественное мнение считало войну между двумя немецкими державами братоубийственной и проклинало ее зачинщиков, в первую очередь главу прусского правительства. Что касается позиции Франции, то не было никаких сомнений в том, что Наполеон III постарается при первом же удобном случае вмешаться в конфликт в качестве арбитра и навязать сторонам выгодные именно для него условия мирного урегулирования.

В этой ситуации пруссакам нужно было не просто победить, а нанести противнику быстрое и решительное поражение. Гарантий такого успеха не мог дать никто. Множество профессионалов и просто неглупых людей по всей Европе пророчили пруссакам поражение. Австрийская армия не только численно превосходила своего противника, но и считалась в качественном отношении второй в Европе (после французской). Пруссия не вела большую войну уже полвека с лишним, ее офицерский корпус кое-где насмешливо называли «теоретиками». И даже если быть фанатом игольчатых винтовок, знать о всех скрытых достоинствах прусской армии и всех недостатках австрийской, все равно невозможно было списать со счетов факторы риска и везения, характерный для любой войны. Некоторые военные историки до сих пор говорят о том, что если бы у австрийцев нашелся полководец чуть выше среднего уровня, пруссаков ждала бы серия чувствительных поражений.

Поэтому знать, что прусская армия достигнет быстрого и убедительного успеха, заранее было невозможно. Бисмарк не являлся гениальным провидцем. В 1866 году он рисковал по-крупному и прекрасно понимал это. Впоследствии он заявлял, что в случае поражения не собирался возвращаться с войны и просто погиб бы в самоубийственной атаке.

Планировал ли он сделать нечто подобное в действительности, мы не знаем. Однако совершить самоубийство и оставить другим разгребать последствия своих неудачных решений — такое могло стать выходом для министра. Но не для короля. У Вильгельма I было четкое представление о своей ответственности за судьбу Пруссии. Он был монархом, наследником своих предков, поколение за поколением кропотливо работавших над возвышением своей страны. Поэтому и груз ответственности давил на его плечи куда более тяжело, чем на плечи его первого министра.

Сюда следует добавить и давление, которое оказывали на короля противники войны: широкие круги общественности, иностранные дипломаты, представители деловых кругов, наконец, королева Аугуста. С такой позиции колебания Вильгельма I, его нежелание играть в военную лотерею становятся вполне понятными. Осуждать его за это вряд ли будет справедливо — скорее следует высоко оценить тот факт, что, несмотря на все колебания и сомнения, он все-таки согласился с доводами своих сподвижников и рискнул начать войну.

Здесь самое место выйти на сцену еще одному важному персонажу германской истории. Речь идет о Гельмуте фон Мольтке, который в описываемый период возглавил прусский генеральный штаб. Знакомство Вильгельма с Мольтке состоялось еще в 1820-е годы, когда молодой датский офицер только-только перешел на прусскую службу. Принц пренебрежительно назвал худощавого и молчаливого лейтенанта «не слишком удачным приобретением». В следующий раз судьба свела их в 1855 году, когда Мольтке был назначен адъютантом принца Фридриха Вильгельма. Кандидатуру предложил прусский король, и поэтому поначалу Вильгельм и Аугуста отнеслись к ней с большим недоверием. Однако в ходе собеседований Мольтке смог внушить супругам доверие, и назначение состоялось. В 1857 году Мольтке благодаря принцу Вильгельму стал сначала исполняющим обязанности шефа генерального штаба; год спустя последовало окончательное утверждение его на этой должности.

Особых политических амбиций у Мольтке не было, поэтому и в серьезные конфликты он ни с кем не вступал. Молчаливый генерал понемногу совершенствовал работу генерального штаба, не игравшего особенно значимой роли в системе армейских институтов, и составлял на всякий случай планы возможных кампаний. Постепенно его стали привлекать к совещаниям у регента, где обсуждались военные вопросы. Осенью 1861 года Мольтке находился в свите короля на больших маневрах, а затем принял участие в коронации в Кёнигсберге. Проявить себя шеф генерального штаба смог во время кампании против Дании в 1864 году. Теперь он участвовал во всех заседаниях коронного совета, касавшихся предстоящего австро-прусского конфликта. Мольтке симпатизировал австрийцам, однако считал неизбежным столкновение с ними за гегемонию в Германии. Раз решение воевать принято, полагал шеф генерального штаба, нужно исполнять его решительно и без колебаний. Постоянные метания из стороны в сторону — худшее, что только можно себе представить. В апреле 1866 года Мольтке буквально осыпал короля меморандумами, в которых подчеркивал необходимость срочно начать мобилизацию и приступить к развертыванию, если

Вильгельм I не хочет лишить свою армию шансов на победу.

Совместными усилиями Мольтке и Бисмарк смогли добиться успеха. В начале мая мобилизация прусской армии была проведена. Эшелон за эшелоном двинулись к границе Богемии. 2 июня Вильгельм I отдал распоряжение, в соответствии с которым все его приказы как главнокомандующего должны были передаваться в войска через шефа генерального штаба. Мольтке, таким образом, назначался главным военным советником короля. На практике это означало, что он становился фактическим главнокомандующим на фронте.

Говорят, что короля делает свита. Не менее справедливо высказывание о том, что главное качество хорошего руководителя — умение сформировать успешную команду. В этом смысле Вильгельм I был в высшей степени эффективным менеджером. Он сумел приблизить к себе и назначить на ответственные должности людей, которые смогли добиться ошеломляющих успехов и придать блеск его царствованию. Когда в 1866 году, после победоносного завершения войны с Австрией, возвращающиеся домой войска торжественно вступили в Берлин, позади короля скакали рядом три человека: Бисмарк, Мольтке и Роон. Именно эти трое сыграли ключевую роль в успехах минувшего десятилетия. Все они были ставленниками Вильгельма I, который продолжал поддерживать их, невзирая на шквал критики в их адрес. При этом королю хватило мудрости не мешать своим помощникам, не строить из себя великого полководца, политика и дипломата. И это, безусловно, было его достоинством.