Кронпринц Фридрих Вильгельм, наследник прусского престола, по своему характеру и взглядам сильно отличался как от отца, так и от младшего брата. Одаренный, романтичный, мечтательный, он был известен своими либеральными наклонностями. С течением времени это вызывало все более сильную тревогу в консервативных кругах как самой Пруссии, так и ее внешнеполитических партнеров — и одновременно надежды в сердцах немецких либералов и националистов. Консерваторы опасались, а либералы надеялись, что после вступления на престол новый монарх сразу же дарует своему народу конституцию и выведет Пруссию из «системы Меттерниха».

И в Вене, и в Петербурге предпочли бы, чтобы на прусский престол вступил принц Вильгельм — как минимум, чтобы он играл в государстве значительную роль после смерти своего отца. Еще в 1835 году, во время визита принца в империю Габсбургов, австрийские государственные деятели вели с ним долгие политические беседы. Вильгельм подтвердил, что считает возможное введение конституции большим несчастьем, а какое-либо народное представительство может быть созвано только в форме сословного органа с очень ограниченными полномочиями. В 1838 году Берлин посетил российский император, который волновался еще и по поводу внешнеполитической ориентации наследника прусского престола. При прусском дворе в тот момент имелись как противники, так и сторонники тесного сотрудничества с Россией. Принц Вильгельм явно относился к числу последних, будучи одним из самых высокопоставленных «русофилов» в Берлине.

7 июня 1840 года Фридрих Вильгельм III скончался. На престол вступил его старший сын под именем Фридриха Вильгельма IV. Принц Вильгельм автоматически становился действующим наследником престола. Он получил официальный титул принца Пруссии, а вскоре был произведен в генералы от инфантерии.

Новый король оказался поначалу окружен всеобщей любовью. Действительно, Фридрих Вильгельм IV был прекрасным оратором и весьма обаятельным человеком. Однако вскоре на смену надеждам немецких либералов пришло разочарование. Хотя монарх был противником жесткой реакции, цензуры и политических преследований, он вовсе не разделял ценности эпохи Просвещения. Фридрих Вильгельм IV являлся глубоко верующим христианином, романтизировал Средневековье и был сторонником сословной монархии. Он провозгласил амнистию и вернул ко двору многих опальных реформаторов. К примеру, военным министром был в начале 1841 года назначен генерал Бойен, который ушел с этого же поста еще в 1819 году в знак несогласия с политикой реакции. Однако в то же время король сразу дал понять, что никакой конституции и парламента в современном стиле он не допустит. Несколько лет спустя прусский монарх произнес знаменитые слова, прекрасно отражавшие его политическое кредо: ««Ни одна сила на Земле не заставит меня превратить естественное, полное внутренней истины отношение между монархом и народом в искусственное, конституционное. Я никогда не допущу, чтобы между Господом на небесах и этой страной встал исписанный листок бумаги, который заменил бы старую священную верность».

Вскоре цензура была вновь ужесточена, а принятый в 1844 году закон о государственной службе повышал требования к лояльности чиновников. Одновременно Фридрих Вильгельм IV занимался развитием провинциальных сословных представительств — ландтагов — надеясь создать из них нечто вроде представительного органа при короле.

Принц Вильгельм принимал во всех этих событиях непосредственное участие. После вступления старшего брата на престол он стал председателем кабинета министров и государственного совета, а также наместником в Померании. С самого начала Вильгельм резко выступал против любых конституционных и парламентских проектов, заявляя, что они принесут с собой только «недостатки, беспокойство и недовольство». Фактически принц Пруссии стал в этот период неформальным главой консервативной партии при дворе. Фридрих Вильгельм IV, с одной стороны, всячески демонстрировал свое расположение и доверие к младшему брату, с другой — одного за другим отправлял в отставку стариков-консерваторов, заменяя их своими сторонниками. Так, в первые же два года его правления восемь из тринадцати министров его отца покинули свои посты.

Принц Вильгельм был не слишком доволен этой кадровой политикой. В письмах сестре он жаловался на то, что король и его окружение буквально одержимы страстью к реформам; обновление проводится ради обновления, что грозит непредсказуемыми последствиями. Свое влияние Вильгельм надеялся употребить на то, чтобы не допустить расшатывания основ существующего порядка. «К счастью, — писал он, — благодаря доверию Фрица ко мне я держу нити в своих руках, так что буду действовать так, как считаю правильным». Действительно, ему удалось добиться некоторых успехов. Так, в 1842 году в отставку ушел государственный министр Теодор фон Шён, считавшийся главой либеральной группировки в прусском руководстве. Серьезно усиливал позиции Вильгельма тот факт, что на его стороне целиком и полностью находилась военная верхушка. Фридрих Вильгельм IV никогда не испытывал склонности к военному делу и не был на короткой ноге с офицерским корпусом.

Тем не менее принцу не удалось отвратить брата от его любимой идеи — создания сословного представительства. В 1841 году провинциальным ландтагам было разрешено собираться через регулярные промежутки времени. На следующий год началась подготовка к созыву общегосударственного сословного органа. Несмотря на все посты, которые занимал Вильгельм, эта работа велась без его участия и влияния. В 1842 году принц Пруссии отправился на серебряную свадьбу своей сестры в Петербург, где не преминул высказать Николаю I свое мнение о происходящем. Российский император и сам был встревожен либеральными, как ему казалось, проектами прусского монарха. Не меньшую тревогу испытывали и в Вене. Успокаивало только то, что внешняя политика Берлина пока оставалась прежней — на роль возмутителя европейского спокойствия прусское государство явно не претендовало.

В 1844 году Вильгельм написал своему старшему брату длинный меморандум, в котором категорически возражал против созыва парламента в любой форме. Он считал, что за этим первым шагом неизбежно последует введение конституции. Сестре в Петербург принц писал, что готов при необходимости уйти в отставку со всех постов и заявить от своего имени и имени своих наследников о том, что не признает проведенные братом реформы. Одновременно король получил письма с увещеваниями и предупреждениями из Петербурга, Вены и Штутгарта. В результате Фридрих Вильгельм IV на некоторое время заколебался и отложил свой проект.

Но пауза оказалась недолгой. Летом 1845 года король созвал специальную комиссию для подготовки реформы. Принц Вильгельм в ее состав включен не был. Осенью того же года он представил брату новый меморандум, в котором пытался хотя бы ограничить ущерб. Он уже смирился с созывом общенациональных органов, однако требовал резко ограничить их полномочия и вдобавок распределить их так, чтобы ни один из них не мог претендовать на сколько-нибудь серьезное значение в государственном механизме. «Все институты, приближающиеся по своему характеру к конституционным или способные в них превратиться, неприемлемы для Пруссии», — писал принц. Меморандум был передан на рассмотрение членам комиссии, которые отвергли изложенные в нем идеи.

Вильгельм к тому моменту уже жаловался на то, что чувствует себя совершенно изолированным в кабинете министров и бессильным на что-либо повлиять. Он опасался, что противники постараются ослабить его влияние в армии и, возможно, даже лишить командных постов. Однако противостояние между братьями так и не стало острым. Прусскую дисциплину Вильгельм считал одной из главных добродетелей, а она требовала повиноваться королю. Кроме того, принц уделял большое внимание тому, чтобы разногласия не были видны широкой общественности. Полностью добиться этого, разумеется, не удалось. В глазах общества Вильгельм постепенно превращался в главного реакционера. В начале 1845 года во время волнений на улицах Берлина его карету забросали камнями.

К началу 1846 года проект создания общегосударственного представительства был в целом готов. Система получалась довольно сложной: по сути, речь шла не об одном, а сразу о трех периодически собиравшихся сословных органах. Ключевое значение имело то, что все они формировались за счет депутатов провинциальных ландтагов. Никаких общенациональных выборов предусмотрено не было; не шла речь и о конституции. Тем не менее на заседании кабинета министров 11 марта 1846 года документ встретил яростное сопротивление Вильгельма, требовавшего, чтобы он был представлен на рассмотрение и утверждение всем принцам. Однако воля короля в данном случае оказалась сильнее, и проект был принят. В конце года принц Пруссии предпринял последнюю отчаянную попытку переубедить брата, требуя уменьшения численности депутатов Соединенного ландтага (такое название получил будущий представительный орган), разделения его на две палаты и ограничения их прав.

3 февраля 1847 года Фридрих Вильгельм IV издал указ о созыве Соединенного ландтага. Младший брат вынужден был смириться и письменно признать нововведение.

В письмах сестре Вильгельм жаловался на то, что происходящее кажется ему похоронами старой Пруссии, ее чести, славы и блеска.

Между тем недовольство действиями короля копилось не только у его младшего брата и кружка консерваторов вокруг него. Возмущено было гораздо большее число людей, причем с прямо противоположных позиций. Либеральные надежды, которые связывали с восшествием Фридриха Вильгельма IV на престол, развеялись как дым. Год проходил за годом, а реальных реформ так и не последовало. Это вызывало растущее недовольство у либералов-националистов. Сами по себе они не составляли большинства населения Пруссии: национальное движение было в те годы уделом образованного среднего класса. Однако к политическим проблемам добавились экономические трудности, которые самым непосредственным образом затрагивали уже основную массу простых людей. Из-за неурожаев цены на продовольствие росли, а начавшаяся индустриализация оставляла без средств к существованию тысячи и тысячи ремесленников. В 1844 году восстали силезские ткачи, вынужденные работать за гроши. Весной 1847 года полыхнуло уже в Берлине: высокие цены на еду вызывали к жизни довольно серьезный «картофельный бунт». Эти выступления еще удавалось подавить, однако кризис нарастал, напряжение копилось. Готова была полыхнуть не только Пруссия — готова была полыхнуть вся Европа. Недоставало только искры.

11 апреля 1847 года Соединенный ландтаг начал свою работу. Как и предсказывал принц Вильгельм, значительная часть депутатов сразу же потребовала установить четкую периодичность созыва и расширить полномочия этого органа, в первую очередь в законодательной сфере. Король и слышать ничего не желал об этом; его цель заключалась в том, чтобы добиться согласия Соединенного ландтага на правительственный заем, который предназначался для строительства железных дорог. Депутаты были не против железной дороги, но настаивали на своих требованиях, подавая многочисленные петиции. При явном одобрении принца Вильгельма король категорически отказался идти на какие-либо уступки и закрыл заседание ландтага. Единственное, чего депутатам удалось добиться от монарха, — обещание созвать их на следующий год.

Именно на этом фоне весной 1847 года в Берлине начались беспорядки, вызванные ростом цены на продукты. Люди швыряли камни в окна дворца Унтер-ден-Линден. Принц Вильгельм требовал жестких мер и немедленного применения войск против бунтовщиков. В конечном счете он добился того, что на улицы столицы были введены части 1-й гвардейской дивизии генерал-лейтенанта фон Притвица.

В феврале 1848 года из искры наконец возгорелось пламя. В Париже произошла революция, Луи-Филипп был свергнут. С берегов Сены революционная волна покатилась на восток. В начале марта волнения начались в западных провинциях Пруссии. 9 марта принц Вильгельм был назначен военным губернатором Рейнской провинции и Вестфалии; подавление мятежа стало его непосредственной задачей. Торжественно прощаясь с гвардейцами, принц заявил, что им нужно готовиться к предстоящим битвам с внутренним врагом.

Однако отбыть на Рейн Вильгельм не успел. Берлин начал бурлить. 13 марта дело дошло до первых столкновений между солдатами и жителями столицы. 18 марта Фридрих Вильгельм IV счел необходимым пойти на уступки, провозгласив немедленный созыв Соединенного ландтага, скорейшее введение конституции, отмену цензуры и другие преобразования в либеральном ключе. Неизвестно, удалось бы королю сбить нараставшую волну восстания или нет, однако в тот же день состоялось масштабное столкновение между солдатами Гвардейского корпуса и толпой горожан.

Прозвучавшие перед королевским дворцом выстрелы стали последней каплей. По всему городу выросли баррикады, начались уличные бои. Хотя солдаты смогли добиться определенных успехов, быстро покончить с восстанием не удалось. Встал вопрос о том, что делать дальше.

Принц Вильгельм с самого начала настаивал на применении жестких мер против бунтовщиков. Он настаивал на скорейшем вводе войск в город и активных действиях против толпы. 16 марта принц вместе со всей семьей вынужден был укрыться в королевском дворце; в Берлине его справедливо считали главным противником восставших. Вильгельм был против уступок, сделанных королем, и после начала боев заявил, что, раз смутьяны все равно устроили бунт, только что данные обещания можно спокойно взять назад.

Однако многие в окружении короля не разделяли точку зрения наследника престола. На прусскую элиту большое впечатление произвела успешная революция в Вене и падение Меттерниха. Речь шла не об изолированном восстании; рухнули столпы всего европейского порядка и стабильности. В этой ситуации попытка бороться до последнего представлялась слишком рискованным делом. Да и Фридрих Вильгельм IV, какими бы ни были его недостатки, вовсе не горел желанием проливать реками кровь своих подданных и превращать столицу в руины. Он хотел, чтобы его любили, а не боялись и ненавидели.

В результате утром 19 марта было принято решение отступить и вывести войска из города. «Я уже давно знал, что ты болтун, но не подозревал, что ты еще и трус! Человек чести больше не может служить тебе!» — в ярости бросил Вильгельм в лицо старшему брату. Это была бессильная ярость. После полудня король на балконе своего дворца вынужден был обнажить голову перед телами погибших берлинцев. Охрана королевского дворца была передана в руки вооруженных горожан. 21 марта Фридрих Вильгельм IV проскакал по городу с черно-красно-золотой повязкой на рукаве — цветами германского национализма. В тот же день он издал прокламацию, в которой заявлял, что Пруссия должна раствориться в единой Германии. 29 марта было назначено новое либеральное правительство во главе с банкиром Людольфом Кампхаузеном. 2 апреля открыл свою работу Соединенный ландтаг; первым же вопросом на повестке дня стал созыв прусского Национального собрания для подготовки конституции. Казалось, революция победила окончательно и бесповоротно.

Принц Вильгельм уже не увидел всего этого. 19 марта он, переодевшись и отправив детей в Потсдам под защиту армии, бежал вместе с супругой в Шпандау. Здесь принц подготовил проект приказа командующему армейской группировкой в Потсдаме на случай, если с королем что-то случится и сам Вильгельм станет новым монархом. В приказе говорилось о том, что войска следует незамедлительно сосредоточить в окрестностях Берлина.

Слухи о прибытии ненавистного реакционера быстро поползли по Шпандау, и к коменданту крепости явилась делегация горожан с требованием разъяснить ситуацию. В таких условиях Потсдам тоже уже не мог считаться безопасным убежищем. Принц бежал в королевскую резиденцию на уединенном Павлиньем острове на реке Хафель. Вильгельм и некоторые его приближенные из армейской верхушки надеялись, что им все же удастся взять реванш и уговорить короля отдать приказ о проведении масштабной карательной операции против жителей столицы. Фридрих Вильгельм IV должен был бежать в Потсдам, в то время как верные королю войска окружили бы столицу и взяли бы ее штурмом.

Проблема заключалась только в одном: участвовать в подобного рода кровавых авантюрах прусский монарх категорически не желал. В этой ситуации оставаться в Пруссии для принца Вильгельма было не просто бессмысленно, а даже опасно. 22 марта он получил от старшего брата прямой приказ уехать в Англию. Вильгельм повиновался, попросив лишь о том, чтобы его эмиграции был хотя бы для виду придан статус официальной миссии. Не сдавался только новый командующий Гвардейским корпусом генерал Притвиц, носившийся с идеей провозгласить себя диктатором и спасти короля помимо его воли. Генерал при поддержке принца Карла обратился за санкцией к Вильгельму, однако тот ответил категорическим отказом.

Вечером 22 марта принц Пруссии в гражданской одежде, гладко выбритый и с документами на имя купца Эльрихса отправился в путь в сопровождении камердинера и адъютанта. Несмотря на все предосторожности, в одном из городков его узнали, и ему пришлось спасаться бегством от разъяренной толпы через поля. Затем принц продолжил свой путь в экипаже, принадлежавшем сельскому священнику, и добрался наконец до территории Мекленбурга. Однако выбраться из Пруссии еще не означало оказаться в безопасности: полыхала вся Германия. Поэтому приходилось спешить. По железной дороге Вильгельм со спутниками доехал до Гамбурга. Вечером 24 марта он был уже на борту корабля, отправлявшегося в Лондон. Три дня спустя принц Вильгельм, как и многие ультраконсервативные эмигранты до и после него, ступил на берег самой либеральной страны тогдашней Европы, которая стала ему надежным убежищем.

В Пруссии принц Вильгельм продолжал оставаться объектом всеобщей ненависти. Его обвинили во всех мыслимых прегрешениях, среди прочего в том, что именно он отдал приказ стрелять по толпе в злополучный день 18 марта. На самом деле это было не так — в момент начала революции принц не обладал никакими командными полномочиями и не вмешивался в происходящее напрямую. Однако репутация Вильгельма к началу 1848 года была уже такова, что восставшие видели в нем своего главного врага вне зависимости от того, что он предпринимал. В мае с легкой руки одного из берлинских журналистов он получил прозвище «картечный принц», которое плотно приклеилось к нему на ближайшие годы.

Непопулярность Вильгельма была столь велика, что даже многие сторонники династии начали подумывать о том, не следует ли им избавить Гогенцоллернов от этого токсичного балласта. В придворных кругах активно обсуждался вопрос об отказе принца-эмигранта от прав на престол с передачей их его сыну.

За это, в частности, выступал младший брат Вильгельма — принц Карл. Будущий император, похоже, так и не смог простить ему этого до самого конца жизни — после 1860 года принц Карл занимал унизительно малозначительные должности, напоминавшие скорее почетную ссылку. В сочувствии подобным планам подозревали даже супругу Вильгельма.

Аугуста вместе с сыном осталась в Пруссии. Она не разделяла политические взгляды своего супруга. Еще в истории с Соединенным ландтагом она убеждала его выступить посредником и примирителем. Принцесса была сторонницей умеренных либеральных преобразований и компромисса с народным представительством. Она считала, что великодушные уступки, не затрагивающие ключевые прерогативы короны, укрепят существующую систему и позволят избежать развития ситуации по наихудшему сценарию. Аугуста желала перемен и во внешней политике: в отличие от своего мужа, она сочувствовала национальным идеям и хотела видеть Пруссию во главе Германии. Основным препятствием на этом пути она считала Австрию, в то время как Вильгельм выступал за сотрудничество с Веной на консервативной основе. К сотрудничеству с Россией Аугуста тоже относилась достаточно скептически, считая, что Пруссия должна проводить более самостоятельную политику, а не следовать в фарватере других держав.

Будущего наследного принца Аугуста воспитывала в том же либеральном ключе. Его учителем в 1844 году стал молодой ученый-гуманист, специалист по классической древности Эрнст Куртиус. Хотя военная подготовка была непременной частью образовательного процесса юного принца, мать стремилась всячески ограничить ее масштабы, опасаясь, что ее сын вырастет «лейтенантом». Она хотела видеть его воспитанным в веймарской культурной традиции своей малой родины. В значительной степени ей действительно удалось внушить Фридриху Вильгельму свои ценности и представления. Отношения отца с сыном нельзя было назвать прохладными: Вильгельм искренне любил своего отпрыска, однако на протяжении всей жизни между ними сохранялась определенная дистанция, которая то увеличивалась, то уменьшалась.

Теперь, когда революция разразилась, Аугуста оказалась в роли Кассандры. Собиралась ли принцесса использовать ситуацию для того, чтобы сделать ход конем и возвести своего несовершеннолетнего сына на престол, став при нем формальной или неформальной регентшей? Именно в этом ее обвиняли впоследствии политические противники. Трудно сказать, что творилось в душе у Аугусты, но можно быть уверенным, что перспектива вступления сына на престол не внушала ей отвращения. Активных действий в указанном направлении она, однако, не предпринимала.

Тем временем Вильгельм в Лондоне прекрасно понимал масштабы грозившей ему опасности. Иначе сложно объяснить, почему сразу же после прибытия в Англию он поменял свои взгляды на происходящее и начал выступать за признание произошедших перемен. В своих письмах принц заявлял о готовности посвятить все силы служению новой Пруссии. 7 апреля он писал Отто фон Мантойфелю, занявшему высокий пост в новом министерстве внутренних дел: «Что прошло, то прошло! Можно еще долго горевать своим прусским сердцем о случившемся, но былого не вернешь. Любую попытку возвратить старое нужно оставить. Задача каждого патриота — утешиться, посмотреть на новую Пруссию и помочь ее развитию».

Было ли это только игрой на публику, или случившееся действительно заставило Вильгельма хотя бы отчасти пересмотреть свои взгляды? Многое убеждает нас в справедливости второго предположения. Прибыв в Лондон, принц писал своей сестре в Петербург, перед которой ему не было нужды кривить душой: «Надо видеть, как правильно поступить, и делать нужные вещи в нужное время, чтобы с вами не случилось то же, что с нами или австрийцами; мы слишком долго колебались, не желая признать прогресс».

Здесь стоит отметить, что еще до начала революции Вильгельм время от времени признавал, что определенные, строго ограниченные перемены в Пруссии необходимы. Законсервировать целиком и полностью существующую систему — далеко не лучший вариант. Пережитое потрясение заставило его двинуться по этому пути еще дальше, и в 1850-е годы бывший «картечный принц» быстро приобретет репутацию либерала, что также указывает на реальный характер произошедших в его взглядах перемен.

Но не будем забегать вперед. В Лондоне Вильгельм старался не оставаться в стороне от происходивших на родине событий. 18 мая во Франкфурте-на-Майне открылось общегерманское Национальное собрание, которому предстояло подготовить объединение Германии. Спустя несколько дней свое Национальное собрание открылось и в Пруссии, оно занималось подготовкой прусской конституции. Принц Вильгельм являлся противником немецкого единства, считая необходимым сохранить самостоятельность монархии Гогенцоллернов; высказанная старшим братом идея «растворения в Германии» была ему совершенно не по нутру. Поэтому он приветствовал разработку прусской конституции как меру, обеспечивавшую независимость государства. Для Вильгельма родиной всегда была и оставалась именно Пруссия. «Я всегда знал лишь самостоятельную Пруссию и всегда мечтал лишь о такой Пруссии, великой державе в системе европейских государств», — писал принц из Лондона Леопольду фон Герлаху.

Вильгельм отправлял в Берлин послание за посланием, высказывая свою точку зрения и давая советы. Он предостерегал короля от передачи контроля над армией в руки либерального правительства: войско должно хранить верность монарху и никому больше. Принц мечтал снова оказаться на родине и требовал подготовить его возвращение. Однако сказать это было гораздо легче, чем сделать. В охваченной революцией Пруссии Вильгельм по-прежнему оставался объектом всеобщей ненависти. Когда 11 мая в прессе была опубликована информация о его возможном возвращении в страну, в Берлине начались массовые протесты. Сам принц предлагал определенные меры по повышению своей популярности: к примеру, он хотел возглавить армию, сражавшуюся за независимость немецких герцогств Шлезвиг и Гольштейн от датской монархии[2]. Однако Фридрих Вильгельм IV не дал на это своего согласия. В свою очередь, Вильгельм отверг предложение вернуться в качестве наместника в Померанию.

В итоге выход из положения был найден благодаря либеральному правительству, настроенному на диалог с династией и не желавшему дальнейшего развития революции. Вильгельму пришлось публично признать новые порядки. Аугуста заклинала его быть предельно осторожным и идти на любые уступки ради сохранения династии. В начале июня принц вернулся в Пруссию.

8 июня Вильгельм выступил перед Национальным собранием в Берлине; ему предстояло изображать раскаявшегося и вернувшегося блудного сына отчизны. Процедура была довольно унизительной для гордого принца, тем более что многие депутаты совершенно не собирались скрывать своего к нему отношения. Вильгельму пришлось сделать публичное заявление о том, что он признает новый порядок в Пруссии. В конце концов, цель была достигнута — ему позволили остаться в стране. Принц Пруссии уехал в свой дворец в Бабельсберге, стараясь не привлекать к себе большого внимания.

Тем временем ситуация понемногу менялась. В марте на борьбу против абсолютизма поднялись представители совершенно разных социальных групп; после первых побед среди революционеров началось расслоение. Умеренные либералы были вполне довольны достигнутым и не желали дальнейших потрясений и резких перемен. Более радикальные круги требовали продолжения. 14 июня в Берлине вспыхнуло новое восстание. Повстанцы смогли захватить арсенал, однако затем были разгромлены гражданской гвардией и военными; умеренные либералы оказались в этой ситуации на стороне короля. Революция явно пошла на спад.

Ближе к концу лета Вильгельм опять активизировался. Он постоянно писал королю и новому главе правительства Рудольфу фон Ауэрсвальду, требуя отстаивать прерогативы монарха и при необходимости жестко подавлять новые волнения. В особенности беспокоился Вильгельм, как и прежде, по поводу армии. Принц опасался, что вооруженные силы заставят присягать парламенту или конституции, что в глазах Вильгельма было равнозначно уничтожению славной прусской военной традиции. Он добился того, что ему разрешили участвовать в обсуждении вопросов, связанных с армией, на заседаниях кабинета министров. В конце концов, даже без официальной должности он все еще оставался первым солдатом королевства.

Осенью 1848 года консервативные силы, наконец, перешли в контрнаступление. Предложенный правительством Ауэрсвальда проект конституции не устроил Национальное собрание; более того, депутаты потребовали очистки армии от реакционеров. Министры оказались вынуждены уйти в отставку. Новым главой правительства стал генерал Эрнст фон Пфюль. Влияние принца Вильгельма на государственные дела росло: ему в определенной степени помогало то, что именно на него делала ставку российская внешняя политика того времени. Когда в конце октября контрреволюция победила в Вене, даже колебавшийся Фридрих Вильгельм IV признал, что время нанести удар пришло. 2 ноября главой правительства был назначен генерал граф Бранденбург. Неделю спустя распоряжением короля заседания Национального собрания были прерваны; депутатов, попытавшихся этому воспротивиться, разогнали силой. Войска были вновь введены в Берлин. Наконец 5 декабря Фридрих Вильгельм IV даровал своему народу конституцию, одновременно объявив об окончательном роспуске Национального собрания.

Эти действия не вызвали никакого серьезного возмущения у населения Пруссии. Большинство людей устали от революционных потрясений. Многие страшились прихода к власти радикалов. К тому же требования умеренных либералов были удовлетворены: в Пруссии теперь имелись конституция и парламент, выборы в нижнюю палату которого назначили на январь 1849 года. Объективно это стало весьма серьезным шагом вперед.

Вильгельм торжествовал: все было сделано именно так, как он хотел. В ходе ноябрьских событий он выступал за действия решительные и одновременно продуманные. Нужно, насколько это возможно, оставаться на почве законности, избегать бессмысленных провокаций и лишнего кровопролития. Власть должна продемонстрировать народу, что она защищает закон и порядок, а не мстит за былое поражение. Принц Пруссии выступал против того, чтобы пытаться любой ценой вернуть старые времена, и предостерегал своего брата от радикально реакционного курса.

Тем временем схожие процессы происходили и во всей Германии. Несмотря на отдельные вспышки в разных княжествах, революция в целом шла на спад. Старые элиты постепенно укрепляли свои позиции. Франкфуртское Национальное собрание, увязнув в дискуссиях по поводу государственного устройства будущей единой Германии, не заметило, как оказалось головой без тела. Только в марте 1849 года конституция была принята; одновременно большинством голосов Национальное собрание решило предложить германскую корону Фридриху Вильгельму IV. Это решение стало в определенной степени жестом отчаяния: было очевидно, что у самих депутатов нет в распоряжении ровно никаких инструментов и властных ресурсов для того, чтобы обустроить Германию в соответствии с принятыми ими решениями. Приходилось обращаться к тому, у кого эти ресурсы были.

3 апреля делегация из Франкфурта-на-Майне удостоилась аудиенции у Фридриха Вильгельма IV. Как и следовало ожидать, король отверг предложенную ему честь. Нельзя сказать, что ему не нравилась мысль встать во главе всей Германии. Однако официально он заявил о том, что не собирается принимать корону из рук бунтовщиков. В действительности ключевую роль играли внешнеполитические соображения. Фридрих Вильгельм IV прекрасно понимал, что ни в Вене, ни в Петербурге не допустят столь серьезного нарушения европейского баланса сил.

Отказ прусского короля стал последним гвоздем в гроб общегерманского Национального собрания. В мае депутаты стали массово покидать Франкфурт-на-Майне. Около сотни самых упорных в конце месяца перебрались в Штутгарт, где их вскоре разогнали окончательно.

Одновременно вспыхнул последний крупный костер революции, на сей раз на юго-западе Германии. Восстание охватило Пфальц, принадлежавший Баварии, и великое герцогство Баден. В Бадене повстанцам удалось взять власть в свои руки, великий герцог оказался вынужден бежать в Майнц. Для Вильгельма настал час вступить в дело.

8 июня принц Пруссии был назначен командующим «действующей армии в Бадене и Пфальце». Армия состояла из двух прусских корпусов и еще одного союзного, образованного из контингентов малых и средних германских государств. К радости Вильгельма, прусская армия в ходе событий 1848–1849 годов непоколебимо стояла на стороне короля. Линейные войска оказались абсолютно надежными, лишь в отдельных случаях офицеры демонстрировали симпатию к либеральным идеям. С ландвером дело обстояло похуже — в конце концов, он состоял из обычных граждан, прошедших только минимальную военную подготовку. В результате некоторые подразделения, особенно на Рейне, отказывались повиноваться своим командирам. Хотя самые худшие опасения принца Вильгельма относительно ландвера все-таки не сбылись, с тех пор он испытывал глубокое недоверие к политической благонадежности этой структуры.

Баденская кампания оказалась единственной, в которой Вильгельм являлся реальным главнокомандующим. Она не отличалась ни масштабом, ни продолжительностью и не дала ему возможности покрыть себя неувядающей славой. К тому же с самого начала эта кампания позиционировалась прусской стороной не как война, а как борьба с мятежниками и бандитами. Со всеми захваченными в плен планировалось обращаться как с преступниками, предавая военному суду.

Силы повстанцев насчитывали около 40 тысяч человек, армия принца Вильгельма — около 53 тысяч. На первый взгляд разница была не столь велика, однако нужно учесть, что пруссаки были гораздо лучше вооружены и подготовлены, а командовали ими профессиональные офицеры. 12 июня Вильгельм прибыл в Майнц. Его план заключался в том, чтобы наступать на противника одновременно тремя колоннами. Несколько дней спустя наступление началось; несмотря на ряд тактических успехов повстанцев, прусские и союзные войска медленно продвигались вперед. Командующий не торопил своих подчиненных, сделав ставку на осторожное и методичное наступление. Спешить ему было особо некуда. Благодаря медлительности пруссаков повстанцам удалось несколько раз избежать окружения и разгрома. Тем не менее в начале июля практически вся территория Бадена была оккупирована. Держалась только крепость Раштатт, однако и она капитулировала 23 июля. Даже полуофициальная немецкая военная историография в лице генерала Кольмара фон дер Гольца называла впоследствии действия армии принца Вильгельма весьма жалкими (естественно, избегая критики самого командующего). В отличие от Гольца, Фридрих Энгельс мог не стесняться и прямо обвинял Вильгельма в трусости.

Несмотря на явную тенденциозность одного из основоположников марксизма в этом вопросе, его обвинение нельзя отвергнуть как полностью необоснованное. Вильгельм был храбр солдатской храбростью — он не боялся пуль и в роли командира батальона или полка наверняка смело вел бы своих солдат в атаку. Совершенно иначе все складывалось, когда на его плечи ложилась большая ответственность и от принятых им решений зависели успех или неудача большого сражения и всей кампании. В такие минуты он начинал колебаться и впадал в пессимизм. На первый взгляд может показаться парадоксальным, но точно такой же чертой характера обладали многие прославленные командиры: в качестве наиболее яркого примера среди современников Вильгельма можно назвать французского маршала Базена.

После победы началась расправа над восставшими. Принц Вильгельм выступал за жесткое обращение с ними и жалел, что невозможно покарать всех без исключения. Казалось, он хотел хотя бы здесь взять реванш за свои неудачи в марте 1848 года. Однако в конечном счете репрессии оказались довольно умеренными — военные трибуналы вынесли всего 28 смертных приговоров. Для великого герцога Баденского принц разработал проект создания новой армии — значительная часть старой перешла весной на сторону повстанцев. Сам Вильгельм считал, что выполнил важную миссию и благодаря кампании в Бадене вошел в историю. Некоторые иностранные суверены были с ним солидарны — по итогам своего похода он получил семь иностранных орденов.

Тем временем Пруссия взяла на себя инициативу в вопросе германской интеграции. Отвергнув предложенную ему из Франкфурта императорскую корону, Фридрих Вильгельм IV, однако, практически сразу же приступил к переговорам с другими немецкими монархами о создании конфедерации под руководством Пруссии. Момент казался выбранным весьма удачно: австрийцы были заняты подавлением революции в Венгрии, в чем им активно помогала и Российская империя. Кроме того, прусский король придавал большое значение тому, чтобы действовать в согласии с другими немецкими князьями и избегать любой видимости революционных преобразований. 26 мая 1849 года был заключен «Союз трех королей» — прусского, саксонского и ганноверского. Вскоре приняли и конституцию Союза, во многом напоминавшую ту, которую разработало Национальное собрание во Франкфурте. В течение следующих месяцев к Союзу примкнули многие малые и средние германские государства; однако за его рамками остались такие значимые игроки, как Бавария и Вюртемберг.

Тем временем австрийцы разобрались со своими венгерскими проблемами и начали активно вмешиваться в происходящее. В Вене совершенно не собирались мириться с усилением традиционного соперника в германском вопросе. Под австрийским давлением Ганновер и Саксония вышли из Союза, что фактически стало началом его конца. Хотя в январе 1850 года пруссакам все-таки удалось провести выборы в союзный парламент, заседания которого открылись весной в Эрфурте, они всё равно проиграли. Австрия взяла курс на восстановление дореволюционного Германского союза, и партнеры Берлина один за другим переходили в лагерь Габсбургов. Напряженность в отношениях двух великих держав постоянно усиливалась и достигла своего пика осенью 1850 года. Казалось, война неизбежна; началась мобилизация прусской армии. Однако в ситуацию властно вмешался Николай I. Несмотря на династическую связь с Пруссией, российский император целиком и полностью поддержал Австрию. Вернуть все в дореволюционное состояние — такова была главная идея Николая I.

Вступать в конфликт одновременно и с Петербургом, и с Веной Пруссия не могла. 29 ноября был подписан австро-прусский Ольмюцкий договор о восстановлении Германского союза. Общественное мнение восприняло произошедшее как капитуляцию Пруссии, сторонники единого немецкого государства — как национальный позор. Действительно, Берлин потерпел ощутимое внешнеполитическое поражение.

Вильгельм, в свое время активно возражавший против «растворения Пруссии в Германии», был совсем не против того, чтобы Берлин стал центром немецкой интеграции. Еще весной 1849 года он советовал старшему брату не отвергать с порога предложенную ему императорскую корону, а постараться извлечь максимум возможного из сложившейся ситуации. «Предназначение Пруссии состоит в том, чтобы возглавить Германию, это предопределено всей нашей историей», — писал Вильгельм в мае 1849 года. Он приветствовал создание «Союза трех королей» и полагал, что тот сможет мирно сосуществовать с Австрийской империей. Нужно стремиться к союзным отношениям с Веной, считал Вильгельм, однако не допускать вмешательства державы Габсбургов в прусские дела. Принц рассчитывал, что Россия окажется в данной ситуации на стороне Берлина.

В октябре 1849 года Вильгельм был назначен военным губернатором Рейнской провинции и Вестфалии. Он сам стремился к этому назначению. Во-первых, речь шла о контроле над самыми неспокойными западными провинциями королевства. Во-вторых, принц рассчитывал на своем посту оказывать влияние на политику малых государств западной и юго-западной Германии. Когда весной 1850 года прусская интеграционная политика вступила в полосу кризиса, Вильгельм предложил бросить на чашу весов армию. Германский вопрос, заявлял он, при необходимости может быть решен силой. Важной предпосылкой, однако, должна была стать поддержка со стороны России. В конце мая Вильгельм отправился в Варшаву, где встретился с Николаем I. Туда же приехал и австрийский канцлер — князь Шварценберг. Казалось, принц смог добиться успеха: хотя достичь соглашения и не удалось, российский император вел себя вполне дружелюбно. Иллюзия взаимопонимания с Петербургом продолжалась еще несколько месяцев.

Во многом именно поэтому Вильгельм в начале осени настаивал на решительных действиях, проведении мобилизации и разговоре с Веной с позиции силы. Он не считал войну неизбежной, но полагал, что диалог с Австрией должен вестись на равных. При дворе в эти напряженные дни сложилось две партии: одна призывала к уступчивости, другая, во главе с принцем Вильгельмом, к отстаиванию собственных интересов. «Тот, кто хочет править Германией, должен ее завоевать», — утверждал принц. В середине ноября Вильгельм был назначен командующим действующей армией. На скорейшем начале боевых действий он, однако, не настаивал, полагая, что нужно до последнего пытаться урегулировать ситуацию путем переговоров, а выигранное время использовать для повышения боеспособности. Нужно сказать, что мобилизация прусской армии проходила не вполне гладко: годы недофинансирования и застоя давали о себе знать.

Когда позиция России стала очевидной, принц Вильгельм понял, что его страна оказалась перед «жуткой дилеммой» между позорным отступлением и практически гарантированным поражением. Однако Ольмюцкий договор освободил его от этих терзаний. Теперь принц в унисон со многими немецкими патриотами мог говорить о «пощечине, которую получила прусская армия» и гневно клеймить «позор Ольмюца», не опасаясь за последствия своих речей. В результате Фридрих Вильгельм IV даже вызвал его в Потсдам в конце года, чтобы держать брата под контролем.

Революция завершилась. Казалось, все вернулось на круги своя: монархи остались на тронах, Германский союз был восстановлен. В действительности многое изменилось как в Европе в целом, так и в Пруссии в частности. И принца Вильгельма эти изменения тоже коснулись самым непосредственным образом. Как ни банально это прозвучит, его жизнь после событий 1848 года уже не могла быть прежней.