Ни Цезарь, ни его прославленные современники не проявили себя в качестве реформаторов римской военной организации. Однако в отличие от своих коллег и противников, Цезарь не боялся идти на разрыв с традицией в тех случаях, когда этого требовали его военно-политические интересы. Одним из таких наиболее примечательных шагов стало образование Цезарем особого легиона, сумевшего вписать в римскую военную историю несколько ярких страниц. Речь идет о легионе, получившем первоначально название Алауда (Alaudae), или Жаворонки. В отличие от всех остальных легионов, Алауда был набран не из римских граждан, а из галлов.

Следует отметить, что в I в. до н. э. большое число галлов уже служило в римской армии не только во вспомогательных войсках, но также и в качестве легионеров, поскольку Рим в широких масштабах привлекал человеческие ресурсы, которые давали ему кельтские племена, населявшие территории Италии севернее Пада[162] (Цизальпийскую Галлию) и давно получившие римское гражданство. Вместе с тем вплоть до Цезаря ни один легион не был рекрутирован в Трансальпийской Галлии (то есть на территории современной Франции), хотя ее население и считалось наиболее «чувствительным» к римскому порядку.

Как пишет Светоний, Цезарь «вдобавок к легионам, полученным от государства, набрал новые на собственный счет, в том числе один — из трансальпийских галлов (он носил галльское название «алауда»), которых он вооружил и обучил по римскому образцу и которым впоследствии всем даровал римское гражданство»[163]. Кроме этого позднего свидетельства Светония, ни один другой источник не сообщает об образовании галльского легиона.

Большинство историков считают, что Алауда появился в период между 52 и 50 гг. до н. э., то есть в конце Галльских войн. Сам Цезарь не дает никаких сведений по этому вопросу. Хотя он, как правило, информирует нас о каждом регулярном наборе, проводившемся во время его кампаний в Галлии, сообщая при этом его дату и происхождение рекрутов, однако в отношении легиона Алауда он, напротив, хранит молчание. Возможно, это было вызвано тем, что формирование данного подразделения не соответствовало принятым римским нормам, или же тем, что в тот момент, когда галльские солдаты были инкорпорированы в основной состав римской армии, они уже образовывали какие-то другие отряды[164]. Эти последние Цезарь свел воедино, перевооружив их и придав им легионную организацию.

Нелегко определить социальный статус солдат нового легиона и понять причины, побуждавшие их вступить в его ряды. Если речь идет о предствителях низших социальных групп галльского населения, то мы можем предположить, что основными мотивами, по которым они желали или были вынуждены записываться в легионеры, были материальные соображения. Напротив, для знатных галлов, имевших обыкновение сражаться верхом, даже перспектива стать римским гражданином со всеми предполагавшимися выгодами от этого положения, представляется недостаточной для того, чтобы они согласились на службу, требовавшую от них выполнения тяжелых работ и соблюдения дисциплины: совершать пешие марши, неся на плечах поклажу, рыть окопы, возводить валы, строить лагеря... Все это противоречило их принципам. Поэтому логично будет предположить, что Цезарь давал обещания, содержание и важность которых варьировались в зависимости от функций и социального статуса рекрутов: всем гарантировались гражданские права, жалованье и, возможно, демобилизация после окончания войны; знатным предоставлялись офицерские звания, освобождение от повинностей, более высокое жалованье и денежные вознаграждения.

В римской армии было принято персонализировать подразделения, присваивая каждому из них номер. Это делалось не только для удобства. Подобная мера оказывала также влияние на формирование у солдат корпоративного духа. Однако ввиду особого статуса своих солдат новый легион не мог соответствовать подобной схеме. Вероятно, именно поэтому Цезарь вместо номера присвоил ему название[165].

Откуда появилось название «Алауда»[166], остается неясным. Alauda по-кельтски означает «хохлатый жаворонок». Согласно одной точке зрения, это слово связано с кельтской религией, в соответствии с другой — оно указывает на сходство хохолков жаворонков с традиционными головными уборами рекрутов. Более вероятно, что на хохолки этих птиц походили плюмажи на шлемах легионеров. Характерно, что Цезарь никогда не использует название Алауда, когда говорит о галльском легионе. Это не может не удивлять, поскольку в своих описаниях Цезарь всегда стремится подчеркивать наиболее живописные детали. Если это название было особенностью, связанной с образованием конкретного подразделения, то логично было бы ожидать упоминания о ней. Можно допустить, что первоначально Цезарь не дал легиону названия; прошло некоторое время, прежде чем тот его получил, и, как представляется, не от самого командующего, а от его солдат[167].

Какими в точности были украшения на шлемах солдат Алауда? Чтобы солдаты различных воинских формирований были узнаваемы с первого взгляда даже издалека или во время самой ожесточенной схватки, в римской армии существовал определенный набор «маркеров», подобно тому, как современные подразделения имеют свои отличительные цвета и эмблемы. Как указывает сам Цезарь[168], знаки отличия (insignia) на шлемах были съемными; их надевали перед сражением и, несомненно, перед проведением парадов. Однако Цезарь не уточняет, какие именно insignia он имеет в виду. Поэтому его замечание в течение длительного времени вызывало определенные затруднения у историков. Сегодня считается, что речь идет о плюмажах или султанах. Кроме них, первостепенную роль играли рисунки на щитах. Как утверждает Вегеций[169], существовали и другие insignia, о природе которых, впрочем, нам ничего неизвестно.

Плиний Старший пишет, что из-за своего оперения на голове небольшая птичка была названа «хохлатой» (galerita) и это же название на галльском языке было дано легиону[170]. Логично будет предположить, что гребень на шлемах, если он имитировал птичий хохолок, был продольным, более длинным спереди, чем сзади. Но какой бы формы ни было это украшение, представляется вероятным, что солдаты Алауда имели оригинальные и уникальные знаки, отличавшие их от других легионеров армии Цезаря. При этом не следует забывать, что в эпоху галльских войн римские шлемы далеко не всегда были снабжены системой фиксации гребня[171]. Какими были (или могли быть) знаки на щитах галльских легионеров остается неизвестным.

Светоний, как отмечалось, утверждает, что Цезарь дал своим новым солдатам римские одежду и оружие. Но если легион был сформирован из солдат вспомогательных когорт, то возможно, что первоначально они продолжали сражаться привычным для них оружием. Логично также допустить, что солдаты Алауда использовали типичные галльские оружие и облачение и в годы непрекращающейся войны потребовалось время, чтобы снарядить их по-римски. Подобная гибридная экипировка в ту эпоху не должна была вызывать удивления. Современное понятие «униформа» не может быть применимо к римским армиям, поскольку у каждого солдата была возможность персонализировать вооружение в соответствии со своим вкусом или материальным положением, по крайней мере если это не искажало отличительные знаки его подразделения.

Тот факт, что Цезарь не дал галльскому легиону номер, противоречит общепринятым правилам. Объяснением ему служит, как отмечалось, происхождение солдат. Рекрутированные в трансальпийской Галлии, они не были римскими гражданами и не имели права претендовать на то, чтобы служить в настоящем римском легионе. Традиция требовала, чтобы из перегри-нов (неграждан) образовывались только вспомогательные войска. Поэтому отсутствие у подразделения номера на деле представляло собой уловку, чтобы не нарушать обычай.

Тем не менее нам известно, что в 47 г. до н. э., то есть приблизительно спустя четыре года после своего образования, галльский легион все-таки получил номер и стал Пятым легионом Алауда[172]. Присутствие номера определенно указывает на изменение статуса подразделения, что, очевидно, сопровождалось вручением ему орла — главного и исключительного штандарта легиона.

Понимание того, как легионы получали свои номера, может помочь уточнить дату этой перемены. Согласно порядку, установившемуся с начала Республики, каждую весну набиралось четыре легиона, которые должны были образовывать армии двух консулов, выполнявших свои функции в течение одного года. С этого момента каждый легион получал собственный номер: от I до IV. Но по мере увеличения количества и продолжительности войн возрастало и число легионов. Например, в 211 г. до н. э., во время Второй Пунической войны, насчитывалось до 23 легионов.

Номера подразделениям присуждались в порядке их рекрутирования. Это исключало возможность того, что два подразделения могли иметь один и тот же номер. Как только война заканчивалась, легионы обычно распускались до следующего года или до следующего военного конфликта. Однако к концу Республики вместе с профессионализацией армии, произошедшей при Марии, легионы сделались постоянно существовавшими формированиями (этого требовала сама продолжительность войн). Поэтому не было ничего удивительного в том, что и номера, которые носили легионы, сделались постоянными.

Консулы стали все чаще оставаться в Риме, делегируя свои военные полномочия хорошо зарекомендовавшим себя полководцам. Эти последние получали проконсульский империй — военное командование с консульскими полномочиями — для того региона римского мира, где они планировали проводить военные кампании. Такие военачальники могли самостоятельно набирать легионы, вводя собственную систему нумерации. В результате две или более систем нумерации могли существовать параллельно. Именно поэтому в армиях Цезаря и Помпея были легионы, носившие один и тот же номер. По всей видимости, существовала традиция, что номера с первого по четвертый легионам могли присваивать только консулы. Неслучайно Цезарь дал первому созданному им легиону седьмой номер, а Помпей прибег к консульской системе нумерации только тогда, когда сам стал консулом (55 г. до н. э.).

Логично предположить, что легионы, носившие более высокие номера, были рекрутированы недавно, и наоборот, что самыми старыми подразделениями в этот период были легионы с наиболее низкими номерами. Но в действительности это правило не было строгим, и в каждой армии могли быть номера, по какой-то причине остававшиеся вакантными, которые могли присваиваться новообразованным легионам. Относительно этого вопроса не существовало никакой официальной директивы. Но вместе с тем определено, что в одной и той же армии не могло быть двух легионов с одинаковыми номерами[173].

Мы знаем, что еще до того, как легион Жаворонки получил пятый номер, легион, имевший тот же номер, был рекрутирован легатом Цезаря Квинтом Кассием Лонгином в колониях Дальней Испании[174]. Этот набор был произведен зимой 49–48 гг. до н. э. или на год раньше. Следовательно, на тот момент галльский легион все еще имел в качестве отличия только название.

Из-за значительных затрат, которые требовала мобилизация, Кассий очень быстро навлек на себя враждебное отношение местного населения. Тогда был составлен заговор, имевший целью убийство легата. В провинции произошли волнения, участие в которых приняла армия.

Что касается Пятого легиона, то он некоторое время занимал неопределенную позицию: сначала он сохранял верность Кассию, но скоро (полностью или частично) присоединился к восставшим. Опасаясь понести наказание за свои действия, легион принес присягу на верность Сципиону, новому предводителю партии помпеянцев.

Переход легиона в лагерь помпеянцев произошел, вероятно, в течение осени 48 г. до н. э., незадолго до того, как Цезарь высадился в Александрии. Для Цезаря это был достаточно трудный момент: многие его солдаты отказывались продолжать войну, требуя провести демобилизацию. Тот факт, что среди мятежных подразделений, мы находим Десятый легион — наиболее преданный Цезарю и любимый им — служит маркером, указывающим на масштаб проблемы и позволяющим предположить, что вся армия в той или иной степени была охвачена этими протестами. Алауда, очевидно, был в числе недовольных. Цезарь, сильно нуждаясь в войсках, был вынужден давать новые обещания и идти на всевозможные уступки. Вероятно, именно тогда он предпринял радикальный шаг, чтобы привязать галльский легион к себе, и дал ему пятый номер, остававшийся вакантным после отпадения испанского Пятого легиона. Таким образом Цезарь показывал, что Алауда имеет тот же статус, что и остальные легионы армии, а его солдаты, следовательно, становятся отныне полноценными римскими гражданами. Это изменение в положении легиона могло произойти осенью 47 г. до н. э.

Хотя условия были для него неблагоприятными, в декабре 47 г. до н. э. Цезарь переправился в Африку. Он взял с собой 2000 всадников, пять легионов новобранцев и один-единственный легион ветеранов — Пятый. Легион тогда находился в Мессине (Сицилия), идеально расположенном пункте, чтобы из него перебросить войска на африканский континент. Участие в войне Алауда было до этого момента весьма ограниченным, так что естественно, что теперь наступила его очередь.

В Африке легион покрыл себя славой. Генеральное сражение между Цезарем и помпеянцами под командованием Сципиона и их союзником — нумидийским царем Юбой — произошло близ города Тапса (46 г. до н. э.). Сципион выстроил армию перед лагерным валом. На флангах боевой линии он поставил нумидийских боевых слонов.

Цезарь развернул основные силы в три линии: на правом фланге его армии находились Десятый и Девятый легионы, на левом — Тринадцатый и Четырнадцатый. Четвертую боевую линию на флангах (против слонов) образовывали по пять когорт Пятого легиона. Здесь же находились стрелки и пращники, а также всадники, между которыми располагались другие отряды легковооруженной пехоты[175].

Солдаты рвались в бой, но сам Цезарь колебался и не знал, какое решение принять. Тогда, не дожидаясь приказа, на правом фланге легионеры заставили трубача играть сигнал атаки. Услышав его, все когорты бросились вперед, и хотя центурионы пытались остановить их, сделать это оказалось невозможно.

Первыми в бой вступили пращники и лучники правого фланга, которые отважно забросали вражеских слонов своими снарядами. «Животные, устрашенные свистом пращей и камней, повернули, перетоптали сзади себя много столпившегося народа и бурно устремились в недоделанные ворота вала»[176]. Мавретанские всадники, обеспечивавшие охрану слонов, увидев, что они остались одни, также обратились в бегство. После этого легионеры, окружив огромных зверей, овладели неприятельским валом.

Автор «Африканской войны» считает своим долгом обратить внимание на мужество одного солдата Пятого легиона, который вступил в единоборство со слоном: «На левом фланге раненый слон от сильной боли бросился на безоружного обозного служителя, подмял его под ноги, а затем, став на колени, задавил его до смерти, причем поднял хобот и стал со страшным ревом ворочать им [трупом] в разные стороны. Наш солдат не стерпел и с оружием в руках бросился на зверя. Когда слон заметил, что на него нападают с оружием, он бросил мертвого, обвил солдата хоботом и поднял кверху. Вооруженный солдат, понимая, что в подобной опасности нельзя терять голову, стал изо всех сил рубить мечом по хоботу, в который был захвачен. От боли слон, наконец, сбросил солдата, со страшным ревом повернул назад и бегом пустился к остальным животным»[177].

Сражение закончилось полным разгромом помпеянцев. Цезарь овладел вражескими лагерями и захватил 64 слона со всем их вооружением. В армии Цезаря было убито всего 50 солдат, в то время как помпеянцы потеряли около 10 000 человек[178].

Согласно утверждению Аппиана[179], за храбрость, проявленную в этом бою, Пятый легион получил привилегию изобразить слона на своих знаменах. Впрочем, такое объяснение, сделанное историком II в. н. э., скорее всего, представляет собой вымысел. Особые эмблемы появились у легионов только в начале принципата, судя по всему для того, чтобы вдохнуть в солдат новый корпоративный дух[180]. Более вероятно, что, поскольку слон был тотемным животным рода Юлиев, это животное было выбрано как напоминание о создателе легиона. Легенда действительно передает, что один из предков Цезаря в ходе войны против карфагенян убил слона, за что и получил прозвище «Цезарь», поскольку именно так звучало слово «слон» на пунийском языке.

После поражения в Африке помпеянцы укрепились в Испании, где их силы возглавил Гней Помпей — старший сын Гнея Помпея Великого. В развернувшихся в Испании (46–45 гг. до н. э.) военных действиях Пятый легион также принял самое активное участие. Когда солдаты Цезаря строили укрепление у реки Сельс, помпеянцы обстреляли их и, ранив многих, заставили на короткое время отступить. Тогда два центуриона Пятого легиона переправились на другой берег и восстановили порядок в войсках. «И когда они с выдающейся доблестью превосходно действовали, один из них погиб под ударами стрел с высокого места. Второй, начав неравное сражение и увидев себя окруженным со всех сторон, быстро выступив, ударил ногу. Услышав о падении этого мужа, сбежалось множество врагов, а наши всадники, перейдя через более низкое место, начали теснить противника до вала. И вот когда они слишком страстно стали убивать врагов внутри укрепления, они были отрезаны турмами всадников и легкой пехотой.

И если бы не высшая их доблесть, то они были бы захвачены живыми: ведь они были так стеснены укреплениями, что на небольшом пространстве едва могли защититься. В этих двух сражениях многие были ранены, среди них Клодий Аквитий. Хотя бой шел лицом к лицу, из наших никто не погиб, кроме двух центурионов, стяжавших славу»[181].

Последнее сражение Цезаря с помпеянцами состоялось 17 марта 45 г. до н. э. около города Мунды на юге Испании. Помпей развернул боевой строй, состоявший из тринадцати легионов, которые прикрывали на флангах конница, 6000 легких пехотинцев и приблизительно такое же количество вспомогательных войск. В армии Цезаря насчитывалось 80 когорт (около 40 000 человек) и 8000 всадников. На правом фланге боевого порядка Цезарь поставил свой любимый Десятый легион; левый фланг заняли Третий и Пятый легионы, подкрепленные вспомогательными войсками и конницей[182].

Сражение было очень упорным, и долгое время нельзя было сказать, на чью сторону склонится победа. Десятый легион с таким азартом атаковал стоявшего противника, что Помпею для подкрепления своего левого фланга пришлось перебросить целый легион. Как только начал производиться этот маневр, конница Цезаря стала одолевать правый фланг неприятеля. В итоге помпеянцы были полностью разгромлены: они потеряли свыше 30 000 убитыми и лишились тринадцати орлов. Потери Цезаря составили до 3000 человек убитыми и до 500 ранеными[183].

История легиона не прекратилась с окончанием гражданских войн и установлением единодержавия Цезаря. Цезарь намеревался провести большой поход против парфян, поэтому он отправил Пятый вместе со многими другими легионами в Аполлонию в Македонии[184].

Неожиданная смерть Цезаря (44 г. до н. э.) привела Римскую республику к новому политическому кризису и вновь столкнула легионы на полях сражений. Собранные в Македонии войска были переброшены в Италию. Алауда оказался среди тех подразделений, которые перешли на сторону Марка Антония. Этот последний направился в Цизальпийскую Галлию, где в городе Мутине[185] укрепился один из убийц Цезаря — Децим Брут. Антоний осадил его, но сенат отправил на помощь осажденным войска под командованием консулов Авла Гирция и Гая Вибия Пансы, а также пропретора Октавиана. Антоний был разбит и снял осаду (43 г. до н. э.). Он отступил в Нарбонскую Галлию, наместником которой был Марк Эмилий Лепид.

В октябре 43 г. до н. э. Марк Антоний, Октавиан и Лепид, объединившиеся против убийц Цезаря — Марка Юния Брута и Гая Лонгина Кассия, образовали так называемый второй триумвират. В 42 г. до н. э. триумвиры мобилизовали около 20 легионов. В составе этой армии был и Пятый легион, который стали называть Галльским (Gallica), чтобы напомнить о его принадлежности к галльской армии и о его цезарианском происхождении. В том же году легион принял участие в битве при Филиппах, итогом которой стали поражение республиканцев и смерть Кассия и Брута.

Хотя нет никаких свидетельств источников о судьбе Пятого легиона после битвы при Филиппах, тем не менее можно определенно утверждать, что он вошел в состав войск, отправившихся с Антонием на Восток, где принял участие в войнах с парфянами.

Война между Антонием и Октавианом завершилась победой последнего (30 г. до н. э.), объединившего под своей рукой все римские территории и все римские вооруженные силы, которые насчитывали к тому времени не менее 50 легионов. В том же году Октавиан произвел демобилизацию, в результате которой около 120 000 солдат получили отставку. Предполагается, что при этом были полностью распущены многие легионы, входившие в состав армии Антония. Однако Октавиан должен был сохранить те из них, основателем которых был Цезарь, его приемный отец, продолжателем дела которого он себя позиционировал. Наиболее разумным решением было дать этим подразделениям новую идентичность. Обновление значительной части личного состава, ставшее следствием демобилизации, преследовало в том числе и эту цель. Но наиболее заметным была замена леги-онных эмблем и знамен. Вероятно, именно тогда на знаменах Пятого легиона появилось изображение слона.

Пятый легион был переведен в Испанию и принял участие в войне с кантабрами (29–19 гг. до н. э.). Окончательно кантабры были замирены только в 17 г. до н. э. После этого легион был выведен из Испании и отправлен на восток для борьбы с германцами, опустошавшими своими набегами Галлию.

Миссия, которая была поручена изначально Жаворонкам, представляла собой простую карательную операцию, имевшую целью отбросить за Рейн германские грабительские отряды, хозяйничавшие на приграничных территориях. Легион вошел в состав армии, командовал которой наместник Галлии Марк Лоллий. Но наместника больше интересовала нажива, чем ведение военных действий. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в столкновении с германцами он понес поражение. Хотя потери в людях у римлян были не очень велики, но Пятый легион лишился своего орла[186] — несмываемое пятно на чести подразделения. Неслучайно Светоний, упоминая об этом событии, отмечает, что оно «принесло больше позора, чем урона»[187].

Октавиан Август вынужден был лично прибыть в Галлию, чтобы путем переговоров уладить конфликт с варварами. Вместе с тем он начал подготовку к масштабному контрнаступлению. Командование в войне с германцами было передано Клавдию Друзу. Предполагается, что Пятый легион вошел в состав армии Друза и принял активное участие во всех его походах (12-9 гг. до н. э.)[188].

Смерть Августа (14 г. н. э.) дала повод для военных мятежей. Рейнскую границу охраняли в это время две армии: Верхняя под командованием Гая Силия и Нижняя под командованием Авла Цецины; верховное командование принадлежало Германику[189]. Пятый легион входил в состав Нижней армии. «[...] Воины Нижнего войска загорелись безудержной яростью, — пишет Тацит. — Начало возмущению было положено Двадцать первым и Пятым легионами, увлекшими за собою Первый и Двадцатый, которые, размещаясь в том же летнем лагере в пределах убиев, пребывали в праздности или несли необременительные обязанности. Так, прослышав о смерти Августа, многие из пополнения, прибывшего после недавно произведенного в Риме набора, привыкшие к распущенности, испытывающие отвращение к воинским трудам, принялись туманить бесхитростные умы остальных, внушая им, что пришло время, когда ветераны могут потребовать своевременного увольнения, молодые — прибавки жалованья, все вместе — чтобы был положен конец их мучениям, и когда можно отмстить центурионам за их жестокость»[190].

Чтобы не дать распространиться мятежу, командование Нижней армии решило составить письмо от имени императора, в котором обещалась отставка тем, кто отслужил 25 лет, отслужившим 16 лет предоставлялось освобождение от каких-либо обязанностей, а кроме того, производились обещанные Августом денежные вы-платы[191]. При этом солдаты Пятого и Двадцать первого легионов потребовали, чтобы деньги им были выплачены немедленно[192]. Только после этого оба легиона были отведены на зимние квартиры в место под названием «Старые лагеря» (Castra Vetera)[193]. Первый и Двадцатый легионы, также входившие в состав Нижней армии, отправились в Городе убиев (Oppidum Ubiorum)[194]. Вместе с ними находился и Германик.

Легионеры Нижней армии были недовольны теми уступками, на которые пошло в отношении них командование, и были готовы по любому поводу начать открытый мятеж. Германику удалось малой кровью подавить выступления в Городе убиев. Однако солдаты Пятого и Двадцать первого легионов по-прежнему продолжали упорствовать в своем неповиновении. «Они первыми подняли возмущение; наиболее свирепые злодеяния были совершены их руками; возмездие, постигшее товарищей по оружию, их нисколько не устрашило, и, не проявляя раскаяния, они все еще были возбуждены и не желали смириться»[195]. Ситуация настолько накалилась, что Германик вынужден был собрать легионы, корабли и отряды союзников, чтобы отправить их вниз по Рейну, если мятежники перейдут к открытому неповиновению.

Стремясь избежать большого кровопролития, Германик послал письмо Цецине, в котором извещал его о своих предполагаемых действиях. Цецина прочитал письмо орлоносцам, значконосцам и наиболее благонадежным солдатам. Когда он выяснил, что большинство легионеров верны долгу, то было решено неожиданно напасть на самых главных подстрекателей и всех их единовременно умертвить. «И вот по условленному знаку они вбегают в палатки и, набросившись на ничего не подозревающих, принимаются их убивать, причем никто, за исключением посвященных, не понимает, ни откуда началась эта резня, ни чем она должна кончиться. Тут не было ничего похожего на какое бы то ни было междоусобное столкновение изо всех случавшихся когда-либо прежде. Не на поле боя, не из враждебных лагерей, но в тех же палатках, где днем они вместе ели, а по ночам вместе спали, разделяются воины на два стана, обращают друг против друга оружие. Крики, раны, кровь повсюду, но причина происходящего остается скрытой; всем вершил случай. Были убиты и некоторые благонамеренные, так как мятежники, уразумев, наконец, над кем творится расправа, также взялись за оружие. И не явились сюда ни легат, ни трибун, чтобы унять сражавшихся: толпе было дозволено предаваться мщению, пока она им не пресытится. Вскоре в лагерь прибыл Германик; обливаясь слезами, он сказал, что происшедшее — не целительное средство, а бедствие, и повелел сжечь трупы убитых»[196].

После произошедших потрясений дисциплина в легионах была восстановлена. «Сердца воинов, — передает Тацит, — загорелись жгучим желанием идти на врага, чтобы искупить этим свое безумие: души павших товарищей можно умилостивить не иначе, как только получив честные раны в нечестивую грудь». Германик тут же начал большой поход за Рейн (14 г. н. э.), в котором приняли участия 12 000 легионеров, 26 когорт союзников и восемь отрядов конницы. В общей сложности римская армия насчитывала около 30 000 человек.

Обращает на себя внимание незначительное количество легионеров, которых Германик смог собрать из четырех легионов Нижней армии, принявших участие в походе. Ввиду того, что Первый и Двадцатый легионы, как отмечалось, при подавлении мятежа не понесли существенного урона (следовательно, их численность теоретически была близка к нормативной), то можно допустить, что столь значительная убыль личного состава стала следствием ночной бойни, произошедшей в Старых лагерях[197].

Неожиданно напав на варваров, римляне опустошили их владения на пятьдесят миль в окружности и уничтожили святилище богини Танфаны, почитавшееся марсами и другими германскими племенами. Узнав о произошедшем, бруктеры, тубанты и узипеты решили атаковать римлян в то время, как те будут совершать переход. Германик, предупрежденный о замысле врагов, построил армию таким образом, чтобы она была готова к отражению их удара. «Впереди, — пишет Тацит, — шла часть конницы и когорты вспомогательных войск, за ними Первый легион; воины Двадцать первого легиона прикрывали левый фланг находившихся посередине обозов, воины Пятого — правый, Двадцатый легион обеспечивал тыл, позади него двигались остальные союзники»[198]. Правый фланг в построении считался наиболее почетным; он был доверен Пятому легиону, как наиболее старому подразделению армии. В произошедшем сражении германцы были полностью разбиты и в дальнейшем уже не отваживались оказывать открытое сопротивление.

На следующий год Германик возглавил Верхнюю армию, а четыре легиона Нижней армии были отданы под начало Цецине[199]. Сам Германик выступил против хаттов, в то время как Цецина должен был продвигаться через земли бруктеров и тубантов к реке Амизии (Эмсу). Германик опустошил владения хаттов и сжег их главный город Маттий. Херуски хотели было оказать хаттам помощь, но были устрашены появлением Цецины; когда же марсы отважились напасть на Цецину, то были полностью разбиты[200]. Соединившись, обе римские армии опустошили земли бруктеров между Амизией и Лупией (Липпе). Неподалеку от этого места находился Тевтобургский лес, где нашли смерть Вар и его легионы. Германик захотел воздать последний долг павшим согражданам и, выслав вперед Цецину, чтобы тот обследовал леса, наводил мосты и прокладывал гати, двинулся следом со всей своей армией. Даже спустя шесть лет следы катастрофы не стерлись, потрясали воображение и внушали ужас римским солдатам. «Первый лагерь Вара большими размерами и величиной главной площади свидетельствовал о том, что его строили три легиона; далее полуразрушенный вал и неполной глубины ров указывали на то, что тут оборонялись уже остатки разбитых легионов: посреди поля белели скелеты, где одинокие, где наваленные грудами, смотря по тому, бежали ли воины или оказывали сопротивление.

Были здесь и обломки оружия, и конские кости, и человеческие черепа, пригвожденные к древесным стволам. В ближних лесах обнаружились жертвенники, у которых варвары принесли в жертву трибунов и центурионов первых центурий. И пережившие этот разгром, уцелев в бою или избежав плена, рассказывали, что тут погибли легаты, а там попали в руки врагов орлы; где именно Вару была нанесена первая рана, а где он нашел смерть от своей злосчастной руки и обрушенного ею удара; с какого возвышения произнес речь Арминий, сколько виселиц для расправы с пленными и сколько ям было для них приготовлено, и как, в своем высокомерии, издевался он над значками и орлами римского войска»[201].

Предав погребению останки павших, Герма-ник продолжил свой поход, преследуя отступавшего в непроходимые дебри Арминия — виновника разгрома армии Вара.

Война с германцами продолжилась и в следующем году. Генеральное сражение между римской армией под командованием Германика и херусками под предводительством Арминия произошло на равнине Идиставизо. Предполагая, что варвары нападут в то время, как римляне будут совершать переход, Германик расположил свои войска так, чтобы вся его армия могла бы вступить в бой прямо с марша, не перестраиваясь. Впереди он поставил вспомогательные отряды галлов и германцев, за ними пеших лучников, затем — четыре легиона, за которыми шел он сам с двумя преторианскими когортами и отборною конницей. Следующим эшелоном шли еще четыре легиона с легковооруженными воинами, за ними — конные лучники, и замыкали построение когорты союзников[202]. Как и рассчитывал римский командующий, херуски атаковали в то время, когда армия находилась в движении, но поскольку римляне были готовы вступить в бой, соблюдая тот же порядок, в каком они шли, то нападавшие встретили организованный отпор и были полностью разбиты. Впрочем, самому Арминию удалось ускользнуть.

После понесенного поражения германцы не сложили оружия. Арминий собрал новую армию. Для сражения им было выбрано поле, зажатое между рекой и лесами. Но и на этот раз, несмотря на свою отвагу, германцы были побеждены.

Сведений о дальнейшей истории Пятого легиона сохранилось очень немного. Известно, что в 18 г. он по-прежнему находился в Нижней Германии. В это время жившие за Рейном и обложенные данью фризы восстали против власти Рима. Восставшие осадили римское укрепление под названием Флев, где располагался сильный гарнизон. В подавлении этого восстания принял участие Пятый легион, находившийся тогда под командованием легата Цетега Лабеона. Когда легат со вспомогательными частями уже терпел поражение от варваров, легионеры бросились к нему на помощь и после ожесточенного боя отбросили неприятеля[203].

Пятый легион оставался в Старых лагерях вплоть до 69 г., когда Римская империя погрузилась в пучину гражданских войн. После смерти Нерона (68 г.) власть в Риме захватил Сервий Сульпиций Гальба. Он назначил наместником Нижней Германии Авла Вителлия. Но уже в начале января 69 г. в легионах Нижней и Верхней Германий против Гальбы вспыхнул мятеж. Второго января восставшие провозгласили императором Вителлия. Пятнадцатого января в Риме был убит Гальба, и императором стал Марк Сальвий Отон. Вителлий двинул на Рим две армии во главе с Авлом Цециной Алиеном и Фабием Валентом. Из состава Пятого легиона было выделено несколько когорт, которые приняли участие в походе; остальная его часть осталась в Старых лагерях.

В Италии обе армии объединились и возле Бедриака вступили в сражение с полководцами Отона. На поле боя когорты Пятого легиона столкнулись с Тринадцатым легионом из армии противника и заставили его отступить[204].

Вителлий занял Рим, однако вскоре он получил известие, что Тит Флавий Веспасиан, наместник Иудеи, провозгласил себя императором. Веспасиана поддержали все восточные провинции, на его сторону перешли также легионы, размещенные в Паннонии, Мёзии и Далмации. Перепуганный слухами о наступающей армии мятежников, Вителлий приказал своим полководцам Цецине и Валенту двинуться на врага. Поскольку Валент в это время был болен, то в поход выступил один Цецина. С ним отправились отряды Первого, Четвертого, Пятнадцатого и Шестнадцатого легионов; за ними — Пятый и Двадцать второй легионы; наконец — Двадцать первый Стремительный, Первый Италийский, отряды британских легионов и отборные вспомогательные подразделения. Генеральное сражение между враждующими армиями снова произошло при Бедрике. Цецина изменил Вителлию, и вителлианская армия оказалась без руководства и без всякого плана действий. Тем не менее солдаты выстроились в боевой порядок с твердым намерением дать сражение неприятелю. «В темноте взволнованные и раздраженные солдаты сбили строй легионов, — передает Тацит, — и я не берусь описать, в каком порядке располагались части вителлианской армии. Некоторые, правда, рассказывают, будто на правом фланге находился Четвертый Македонский легион, в центре — Пятый и Пятнадцатый с приданными им отдельными подразделениями британских легионов — Девятого, Второго и Двадцатого, на левом фланге Шестнадцатый, Двадцать второй и Первый. Солдаты Стремительного и Италийского легионов разбрелись по чужим манипулам, конные отряды и вспомогательные когорты встали туда, куда им заблагорассудилось»[205]. Беспощадный бой, не прекращавшийся всю ночь, закончился поражением вителлианцев.

Гражданские войны и уход из Германий основных римских воинских сил дали толчок восстанию батавов под предводительством Цивилиса (69 г.), которое не только поставило Рим в очень опасное положение, но и кровью вписало последние страницы в историю Жаворонков. Как отмечалось выше, часть (возможно, половина) легиона оставалась в Старых лагерях. Вместе с когортами Жаворонков там же находилось такое же количество когорт Пятнадцатого легиона.

Восставшие осадили Старые лагеря. Батавам, знакомым с римским осадным искусством, Цивилис поручил проведение земляных работ и строительство осадных машин, а многочисленные отряды зарейнских германцев бросил на штурм римских укреплений. Несмотря на то, что эта яростная атака была отбита, германцы были так многочисленны, что снова пошли на приступ. «Наступила ночь, но битва не кончилась, — повествует Тацит, — нападающие сваливали в кучи стволы деревьев, устраивали огромные костры и тут же садились есть и пить. Опьяненные вином, они с бессмысленной отвагой бросались в бой и в темноте метали в противника копья, не приносившие ему никакого вреда. Сами же варвары, освещенные огнем костров, были, напротив, прекрасно видны римлянам, поражавшим на выбор всякого, кто привлекал их внимание храбростью или блеском боевого убора. Заметив это, Цивилис приказывает загасить костры и в темноте уничтожить противника. В нестройном грохоте битвы нельзя понять, кто погиб, а кто еще продолжает сражаться, куда наносить удары и откуда их ждать. Бойцы бросаются то в одну, то в другую сторону, — туда, откуда слышится шум, и давка становится еще ужаснее. Храбрость не дает преимущества, бессмысленный случай царит надо всем, и мужественные бойцы сплошь да рядом падают под ударами трусов. Германцами правит один лишь безрассудный гнев. Римские солдаты, привыкшие к опасностям, метко поражают их окованными железом кольями и обрушивают на них огромные камни. Заслышав шум подкопа, завидев приставленные к валам лестницы, римляне бросаются на врага, отталкивают его щитами, засыпают дротиками, кинжалами поражают тех, кто успел вскочить на стену. Так прошла ночь. С наступлением дня сражение приняло другой облик.

Батавы выстроили двухэтажную башню и подкатили ее к преториевым воротам, туда, где почва была ровнее. Выставив вперед крепкие колья, осажденные ударами балок разбили башню, уничтожив при этом многих воинов, стоявших на ее площадках, а затем внезапной удачной вылазкой ошеломили противника. Тем временем легионеры, более опытные, чем бата-вы, и превосходящие их в воинском искусстве, тоже соорудили множество машин. Особенный ужас наводил на варваров длинный гибкий рычаг, который неожиданно опускался на строй противника, выхватывал одного или нескольких человек и, взмыв под действием противовесов, перебрасывал захваченных воинов на глазах их товарищей за стены лагеря»[206].

Когда Цивилис понял, что взять силой Старые лагеря ему не удастся, он решил заставить гарнизон сдаться осадой. Одновременно он посылал к легонерам своих гонцов, чтобы те щедрыми посулами и обещаниями склоняли их к измене.

Однако на помощь защитникам Старых лагерей подошли подкрепления. Они вступили в бой с варварами, в то же время осажденные легионеры распахнули ворота лагеря и сами бросились в бой. Случилось так, что конь Цивилиса упал и предводитель мятежников оказался на земле. Тут же в рядах германцев распространился слух, что их вождь убит. Эта весть повергла их в ужас, и они обратились в бегство[207].

Поскольку в Старых лагерях ощущался острый недостаток продовольствия, то было решено отправить обозы за зерном в Новезий. Первая экспедиция закончилась успешно: Цивилис еще не оправился после своего падения, и поэтому восставшие не переходили к активным действиям. Но когда римляне отправились в Новезий вторично, Цивилис занял своими войсками узкие и труднопроходимые места и напал на них. Римлянам удалось продержаться до ночи, положившей конец сражению. Они добрались до Гель-дубы, где находился охраняемый римский лагерь. На помощь им из Старых лагерей был отправлен отряд в тысячу человек, набранных из солдат Пятого и Пятнадцатого легионов. «Солдаты этих легионов, перенесшие осаду Старых лагерей, ненавидели командиров и плохо подчинялись приказам. В выступавшую из лагеря колонну их набежало больше, чем было велено; в строю они громко выражали свое возмущение, кричали, что не позволят морить себя голодом и не станут дольше терпеть козни легатов. Те же, которые оставались в лагере, жаловались, что после ухода стольких бойцов они остаются брошенными на произвол судьбы»[208]. Отправленный отряд прибыл в Новезий и посеял мятежные настроения среди местного гарнизона. Солдаты стали требовать денег, которые, как им стало известно, были получены от императора Вителлия. Наместник провинции Гордеоний согласился раздать деньги, но сказал, что делает это от имени императора Веспасиана. Это подтолкнуло солдат к открытому бунту. Они ворвались ночью в дом наместника, вытащили его из постели и убили.

Оправившись от полученной травмы, Цивилис возобновил осаду Старых лагерей. Римляне отважно защищались, но скоро у них закончилось все продовольствие. Съеденными оказались лошади, волы и мулы, а также «отвратительные животные, употребляемые в пищу лишь в самой крайности»[209]. Под конец солдатам пришлось есть ветки кустов, корни и траву. «Память об этой осаде, — со скорбью замечает Тацит, — о муках, выпавших на долю римских солдат, и об их стойкости жила бы вечно, если бы осажденные не опозорили сами себя, послав делегатов с просьбой о помиловании»[210]. Цивилис разрешил римлянам уйти из лагеря, оставив все деньги и поклажу. Не подозревая подвоха, легионеры выступили походной колонной, однако, едва они прошли несколько миль, как германцы напали на них из засады. Самые храбрые погибли сражаясь, остальные разбежались в разные стороны и вернулись в свой разграбленный лагерь. Но германцы забросали его горящими фашинами и все, кто избежал смерти в бою, погибли в пламени пожарища. «Легионы были разгромлены полностью»[211]. Несомненно, что при этом орлы легионов были захвачены варварами.

Есть точка зрения, что после всех этих драматических событий Пятый легион продолжил свое существование и был переведен в Мёзию. Здесь он находился до начала войны с даками (87–88 гг.), во время которой римская армия под командованием Корнелия Фуска перешла Дунай, попала в засаду и была разбита. Сам Фуск пал в бою, а Пятый легион был полностью уничтожен[212].

Следует, правда, учитывать, что к концу 69 г. Жаворонки уже вторично потеряли своего орла, при этом больше половины (может быть, две трети) личного состава подразделения погибла в боях. Но самым главным преступлением легиона в глазах Веспасиана был, очевидно, тот факт, что осажденные в Старых лагерях пошли на соглашение с Цивилисом. Несомненно, что новому императору, который придерживался политики жесткой экономии, не было никакого смысла восстанавливать запятнавший свою честь легион. Вероятно, Веспасиан предпочел распустить его, как и некоторые другие легионы, которые перешли на сторону Цивилиса. В любом случае в литературных источниках более нет никаких данных, касающихся Пятого легиона Алауда.

Римская республика накануне завоеваний Цезаря

Galerida cristasta, или хохлатый жаворонок

Схема расположения войск в сражении при Тапсе

Легионер Пятого легиона сражается со слоном.

Рис. И. В. Кирсанова

Схема построения армий в сражении при Мунде

Римская республика в период второго триумвирата

Походы Германика

Построение армии Германика в битве на равнине Идиставизо