Обучение. С зарождением профессиональной армии необходимость в обучении для рекрутов и постоянные тренировки для войск сделались более насущными, чем в предыдущую эпоху. Причиной этому была не только тактическая необходимость, но и стратегическая потребность в больших массах людей, которые были в состоянии вступить в ряды вооруженных сил и в короткое время превратиться в подготовленных солдат. Продолжительные и кровопролитные гражданские войны заставили мобилизовать и поддерживать в боевом состоянии десятки легионов, а постоянная надобность восполнять потери и рекрутировать новых солдат, чтобы противостоять противникам, вынуждали соперничавших вооружать и обучать за короткое время тысячи людей.

Легионное фехтование всегда считалось крайне важным и преподавалось рекрутам квалифицированными тренерами — кампидокторами (campidoctores). Никаких сведений, касающихся техники легионного фехтования, до нас не дошло. Тем не менее не вызывает сомнения, что она существовала. Традиция связывает ее истоки с гладиаторскими школами. Как утверждает Валерий Максим, консул Публий Рутилий (105 г. до н. э.) привлек в войска инструкторов из гладиаторской школы Гая Аврелия Скавра, «чтобы те внедрили в легионах более изощренную технику нанесения ударов и уклонения от них»[59]. Сделать подобный шаг консула побудили поражения, понесенные римлянами от кимвров и тевтонов. Впрочем, обращение к ланистам[60] было, вероятно, ограниченным и случайным, имевшим целью скорее развить в солдатах задатки агрессивности и самоуверенности, чем научить их особым техникам, малопригодным для того типа сражения, в котором легионер был призван участвовать.

Определенное представление о том, как мог действовать в бою легионер, может дать описание поединка Тита Манлия с галльским воином, которое оставил нам Ливий: «Когда бойцы стали друг против друга [...], галл, возвышаясь как гора над соперником, выставил против его нападения левую руку со щитом и обрушил свой меч с оглушительным звоном, но безуспешно; тогда римлянин, держа клинок острием вверх, с силой поддел снизу вражий щит своим щитом и, обезопасив так всего себя от удара, протиснулся между телом врага и его щитом; двумя ударами подряд он поразил его в живот и пах и поверг врага, рухнувшего во весь свой огромный рост»[61]. Допустимо предположить, что в реальном бою эффективность в борьбе с врагом достигалась благодаря согласованному использованию пилума, меча и щита. Меч в основном применялся для нанесения быстрых колющих ударов[62], не прибегая к парированию ударов плоскостью клинка или к использованию прерывающих и отводящих контрударов.

Отбивая щитом рубящий удар, легионер сразу же оказывался в выигрышной позиции, позволявшей ему бить острием меча в живот или лицо своего опонента. Если эта атака не удавалась, то у легионера оставалась возможность сражаться на очень короткой дистанции (на которой было весьма затруднительно пользоваться длинным кельтским мечом), нанося рубящие удары.

Обучение солдат сделалось столь важным, что сами полководцы считали необходимым заботиться о нем с самым пристальным вниманием, часто лично принимая в нем участие, чтобы дать пример войскам. Согласно Плутарху, консул Марий даже в преклонном возрасте наблюдал за ежедневными занятиями на Марсовом поле и часто принимал в них участие вместе с простыми легионерами[63]. Цезарь также не стеснялся участвовать в обучении своих легионеров. По сообщению автора «Африканской войны», он «стал учить своих солдат не как полководец ветеранов, одержавших ряд блестящих побед, но как фехтмейстер новичков-гладиаторов, наставляя их, на сколько шагов они должны отступать от врага, как они должны против него становиться, на каком расстоянии оказывать сопротивление, когда выбегать, когда отходить и грозить наступлением, с какого места и как пускать копья»[64].

Обучение было направлено не только на изучение техники ведения индивидуального боя, но также на отработку слаженных действий в группе, что было необходимо для эффективного маневрирования различных подразделений во время сражения.

Состояние дисциплины. Имеющиеся литературные источники наглядно показывают, что в вооруженных силах поздней Республики состояние воинской дисциплины было далеко от идеального. Неоднократно полководцу, принимавшему командование над армией, приходилось начинать с восстановления порядка в войсках, пошатнувшегося, поскольку предшественник не заботился о его поддержании[65]. При этом античные авторы считают важным обращать внимание на перемену, произошедшую в сознании солдат, обленившихся, утративших достоинство и забывших о воинском долге. Именно в таком состоянии находилась армия, которую получил в Африке под свое командование Метелл: «...Проконсул Спурий Альбин передал ему войско бездействующее, утратившее воинский дух и выносливость в опасностях и лишениях, на словах более храброе, чем на деле, склонное грабить союзников и само страдавшее от грабежей, чинимых врагами, не знавшее ни дисциплины, ни порядка»[66].

С I в. до н. э. начинают поступать сведения об уже не эпизодическом, а системном упадке дисциплины. Саллюстий идеализирует состояние дисциплины в римских армиях прежних времен[67] и делает ответственным за ее разложение Суллу, который, «дабы сохранить верность войска, во главе которого он стоял в Азии, вопреки обычаю предков, содержал его в роскоши и чересчур вольно, в приятной местности, доставлявшей наслаждения». В результате жившие в праздности воины быстро развратились. «Там впервые, — продолжает Саллюстий, — войско римского народа привыкло предаваться любви, пьянствовать, восторгаться статуями, картинами, чеканными сосудами, похищать их в частных домах и общественных местах, грабить святилища, осквернять все посвященное и не посвященное богам»[68]. Плутарх солидарен в этой оценке с римским историком: «...Полководцы, — пишет он, — добивались первенства не доблестью, а насилием и, нуждаясь в войске больше для борьбы друг против друга, чем против врагов, вынуждены были, командуя, заискивать перед подчиненными и сами не заметили, как, бросая солдатам деньги на удовлетворение их низменных потребностей и тем покупая их труды, сделали предметом купли-продажи и самое родину [...] Но едва ли не главным виновником, положившим начало этому злу, был Сулла, который, чтобы соблазнить и сманить тех, кто служил под чужою командой, слишком щедро одарял своих солдат; тем самым он развращал и чужих воинов, толкая их на предательство, и своих, делая их людьми безнадежно распущенными»[69]. Гражданские войны, которые в конечном итоге положили конец существованию Республики, оказали самое негативное воздействие на состояние воинской дисциплины, потому что виновные в ее нарушении, как это обычно и происходит в периоды социальных потрясений, не несли никакого наказания. Существует достаточное количество свидетельств, указывавших на то, что позднереспубликанские солдаты часто выказывали неподчинение своим командирам. Чаще всего нарушались приказы, запрещавшие нападать на противника или покидать свои позиции. «Во время войны, — передает Саллюстий, — тех, кто вопреки приказанию вступил в бой с врагом и, несмотря на приказ об отходе, задержался на поле битвы, карали чаще, чем тех, кто осмелился покинуть знамена и, будучи опрокинут, вынужден был отступить»[70].

В пылу битвы солдат мог также не слушаться приказов, которые ему отдавались. Во время осады Герговии, некоторые легионеры Цезаря отказались подчиняться сигналу об отступлении и приказам трибунов и легатов, которые попытались их остановить. Все это обернулось большими потерями для римлян. Цезарь ограничился тем, что упрекнул свои войска, настаивая на том, что для солдата хорошо быть храбрым, но еще лучше подчиняться приказам и доверять командирам[71]. Точно так же при Тап-се (46 г. до н. э.) солдаты не только начали бой, не дожидаясь приказов и вопреки сопротивлению центурионов, но и перебили (опять же вопреки приказам) просивших о пощаде неприятелей[72].

Причиной, заставлявшей солдат не подчиняться командирам, нередко был страх перед опасностью. В 76 г. до н. э. один из пяти легионов Гая Скрибония Курия отказался следовать за ним; Фронтин не объясняет причину такого поведения, однако он передает, что солдатам стало известно, что речь идет об опасном предприятии, а полководец, который поведет их, слывет «безрассудным», и, несомненно, именно страх помешал им подчиниться приказу[73]. Почти то же самое произошло с Цезарем в тот момент, когда он начал кампанию против Ариовиста и германцев в 58 г. до н. э. Римские солдаты и офицеры были приведены в ужас дошедшими до них описаниями гигантского роста германцев, их воинственности и их свирепого внешнего вида. Преисполненные страха и обескураженные, они не желали следовать за Цезарем[74].

Некоторые из командиров даже заявляли ему, что солдаты не послушаются приказа сняться с лагеря и двинуться на врага[75].

Анализ источников показывает, что в республиканскую эпоху достаточно многочисленными были дезертирство и переходы на сторону неприятеля[76]. Во время ведения внешних войн дезертирами и перебежчиками были по большей части солдаты вспомогательных войск (ауксилиарии). Это объясняется прежде всего тем, что легионер, переходивший на сторону врага, оказывался в армии, где говорили на чужом для него языке, были иначе вооружены, жили в соответствии с другими обычаями, молились другим богам. Он попадал в чуждый для себя мир. Однако в период гражданских войн солдаты противоборствующих армий говорили на том же самом языке и были вооружены тем же самым оружием, что и их противники. Неудивительно, что переход на вражескую сторону, который к тому же мог быть соответствующим образом оплачен, не был для них чем-то совершенно недопустимым. Поэтому во время гражданских войн дезертиров и перебежчиков из числа легионеров было больше, чем среди ауксилиариев.

Причинами, побуждавшими солдат к измене воинскому долгу, были страх перед врагом или угрозой наказания, которое могло наложить собственное начальство, за совершенный ранее проступок; желание обогатиться или хотя бы улучшить свое материальное положение; наконец, отсутствие самого необходимого и тяжесть условий службы.

Материальная выгода играла очень важную роль в желании или нежелании солдат следовать установленным правилам. Солдат сражался за добычу. Переходя на сторону врага, он мог надеяться прежде всего на получение большого вознаграждения. Так, Югурта боролся с римской армией не только оружием, но и деньгами: он подкупал солдат римских гарнизонов[77], центурионов и начальников конных отрядов; тем, кто оказывался соблазненным его щедростью, Югурта предлагал перейти на его сторону, либо по условному сигналу покинуть свои посты. Эта тактика позволила царю нанести серьезное поражение римской армии, когда на его сторону перешли одна когорта лигуров, два конных отряда фракийцев и несколько рядовых легионеров и, кроме того, примипил Третьего легиона позволил врагу пройти через укрепление, которое должен был охранять[78].

В республиканскую эпоху военные мятежи были достаточно частым явлением, и, несомненно, они происходили гораздо чаще, чем нам об этом известно, поскольку античные авторы сообщают далеко не обо всех из них. Мятежи принимали различные формы, как в том, что касается причин, их вызвавших, так и в том, как они разворачивались, как долго продолжались и к какому приводили исходу. Речь могла идти о спонтанном движении большинства солдат, о движении, спровоцированном внешними агентами, или, наконец, о заговоре, составленном большей или меньшей частью армии и направленном против главнокомандующего. Офицеры могли принимать или не принимать участия в мятеже[79].

Известные мятежи, как правило, были вызваны недовольством солдат условиями службы. Конкретными причинами, толкавшими солдат к бунтам, были непредоставление отставок, задержка выплаты жалованья, участие в тяжелых работах, жестокость, корыстолюбие и несправедливость центурионов.

Отношения между подчиненными и их командирами играли очень большую роль. На протяжении всей римской истории отмечаются многочисленные случаи расправ солдат над своими начальниками. Причины вспышек солдатской ненависти могли быть самыми различными. В основе конфликта часто была замешана выгода или, более точно, отсутствие таковой. Подобная мотивация появилась в римской армии уже в раннереспубликанский период: добыча, которую солдаты-граждане могли получить в результате победоносной войны, заставляла их вовлекать государство в вооруженные конфликты[80]. Не нужно, наконец, забывать о мятежах, имевших политический характер. Главная причина, несомненно, определялась личными интересами: материальной выгодой, желанием физического комфорта (или по крайней мере облегчения тяжелых условий жизни), наконец, интересами морального плана, как, например, стремлением к славе. Вместе с тем нельзя совершенно не учитывать также и политические резоны.

Многочисленные примеры разнообразных воинских преступлений, сохраненные для нас античными авторами, заставляют усомниться в железной дисциплине, царившей в армиях позднереспубликанской эпохи. Суровость наказаний, применявшихся к военным преступникам, скорее указывает на ее слабости, чем на твердость[81].

Наказания. О применявшихся наказаниях в письменных источниках сохранилось достаточно много свидетельств. Наказания были пропорциональны тяжести совершенных преступлений. Тюрьма рассматривалась не в качестве наказания, а только как временное местопребывание, где провинившийся находился в ожидании процесса или исполнения наказания в подлинном смысле слова.

С древнейших времен наиболее тяжкими военными преступлениями считались оставление своего поста или, еще хуже, дезертирство. Проступком, сопоставимым с дезертирством (в отличие от греческой военной традиции, теоретически допускавшей определенную эластичность в данном вопросе), считалось оставление сторожевого поста или даже недостаток внимания со стороны часового[82].

Дезертирство влекло за собой смертную казнь. Если солдат не возвращался в лагерь из увольнения в установленный срок, то он считался находящимся в самовольной отлучке (еmansor). Это нарушение не считалось особенно тяжелым при условии, что совершивший его имел уважительную причину для опоздания. Напротив, тот, кто не предстал по требованию под оружием или удалился из лагеря без оснований и не вернулся назад, считался дезертиром (desertor).

В том же контексте рассматривались случаи оставления поста перед неприятелем или членовредительство. Смертной казни подлежал также и тот, кто терял или бросал оружие.

Согласно римскому военному праву, наказание смертью полагалось за неподчинение, мятеж или отказ следовать приказу вышестоящего, заговор, саботаж или шпионаж в пользу врага, убийство или тяжелые повреждения, нанесенные сослуживцу. Наказание немедленной смертью предусматривалось и для тех лиц, кто поступал на военную службу, не имея на это права (рабов, неграждан, осужденных).

Исполнение смертного приговора чаще происходило за пределами лагеря и могло осуществляться двумя способами: поркой осужденного, привязанного к столбу, и последующим отсечением головы рукой ликтора, каменеванием или забиванием палками (fustuarium), выполнявшимся самими соратниками. Более редкими были другие способы казни: распятие или выдача на растерзание зверям (damnatio ad bestias), в действительности не предусмотренные для военных.

Уже в достаточно раннюю эпоху решения о наложении наказания и о способах его исполнения часто возлагались на усмотрение командиров, стремившихся больше «преподать урок», чем применять существующий и кодифицированный закон. К примеру, трибун Сульпиций заставил броситься вниз со скалы Капитолия стражу, которая проглядела попытку ночного штурма галлов[83]. Квинт Фабий Максим во время пунических войн приказал отрубить правую руку дезертирам с явным указанием на руку веры (fides), при помощи которой приносилась присяга (sacramentum). В других случаях дезертиры подвергались публичной порке и продавались как рабы[84].

Fustuarium[85] применялось обычно к тем, кто оставлял знамена, и к дезертирам[86], за исключением ветеранов. Полибий описывает, какое ужасное наказание было уготовлено караульным, которых обнаружили спящими или вне поста: «Тотчас собирается совет трибунов, который и судит. В случае обвинения виновный подвергается наказанию палками. Наказание это производится приблизительно так: трибун берет палку и ею как бы только касается осужденного; вслед за сим все легионеры бьют его палками и камнями. Наказуемых забивают большею частью до смерти тут же, в самом лагере, а если кто-нибудь и выходит еще живым, то не на радость себе. Да и какая ему радость, если возврат на родину ему не дозволен и никто из родственников не осмелится принять такого человека к себе в дом»[87].

Значение подобной процедуры очевидно: невыполнение собственного долга в столь деликатной роли подвергало опасности жизни всех соратников, которые как потерпевшая сторона имели право непосредственно накладывать наказание в отношении виновника. По этой причине, заключает Полибий, «благодаря беспощадной строгости наказания ночная охрана у римлян исполняется неукоснительно».

Если целый отряд был запятнан в тяжком преступлении, предусмотренное наказание могло состоять в децимации, или в казни одного человека из каждых десяти, выбранного по жребию. Оставшиеся в живых в течение некоторого времени подвергались другим, сравнительно мягким, наказаниям (вместо пшеницы они были вынуждены питаться ячменем и ночевали за пределами лагеря)[88]. За мятежом почти всегда следовало расформирование подразделения.

Первый известный случай децимации произошел в 471 г. до н. э. К этой мере прибег консул Аппий Клавдий желавший покарать своих солдат за их постыдное бегство в столкновении с вольсками. «Воинов без оружия и знаменосцев, потерявших знамена, а также центурионов и поставленных на двойное довольствие, оставивших строй, он приказал высечь розгами и казнить топором; из прочих по жребию каждый десятый был отобран для казни»[89].

В конце IV в. до н. э. консул Фабий Рулл «казнил топором по жребию на глазах у всего войска» солдат двух легионов, отступивших перед врагом[90].

В 72 г. до н. э. Марк Лициний Красс подверг децимации 500 человек, которые обратились в бегство перед повстанцами Спартака. Разделив провинившихся солдат на 50 десятков, он приказал в каждом из них казнить по жребию одного человека. «Так, — резюмирует Плутарх, — Красс возобновил бывшее в ходу у древних и с давних пор уже не применявшееся наказание воинов, этот вид казни сопряжен с позором и сопровождается жуткими и мрачными обрядами, совершающимися у всех на глазах»[91].

Способы проведения децимации описаны Плутархом также в случае с походом Антония против парфян в 36 г. до н. э.: «После этого мидийцы, совершив набег на лагерные укрепления, распугали и отбросили передовых бойцов, и Антоний в гневе применил к малодушным так называемую «десятинную казнь». Он разбил их на десятки и из каждого десятка одного — кому выпал жребий — предал смерти, остальным же распорядился вместо пшеницы выдавать ячмень»[92].

Децимации иногда требовали сами войска в качестве морального искупления. Легионеры Цезаря, например, просили ее после поражения при Доростоле[93], солдаты Антония — во время похода против парфян. Однако в подобных случаях командующие предпочитали применять меры более мягкого характера.

Менее тяжкие преступления влекли за собой телесные наказания (castigatio), денежное взыскание, наложение особых повинностей (munerum indictio), перевод в другую воинскую часть (militia mutatio), разжалование (gradus deiectio), позорное изгнание из армии (ignominiosa missio).

Наиболее распространенное и традиционное телесное наказание состояло в порке провинившегося центурионом при помощи своей vitis. В виде исключения (во всяком случае, в эпоху весьма отдаленную) за некоторые преступления (например, за кражу у своих сослуживцев) отрубали кисть правой руки. Другое древнее унизительное наказание заключалось в кровопускании (dimissio sanguinis): солдату приказывалось перед преторской палаткой вскрыть себе вену и позволить течь крови[94].

Денежный штраф состоял обычно в удержании жалованья или в недопуске к дележу добычи. В качестве munerum indictio солдата в свободное время могли привлечь к выполнению каких-то особенно тяжелых работ, например, к копанию рва.

Разжалование было предусмотрено в случае кражи чужого оружия или ненасильственного протеста. Эта мера часто сопровождалась также и понижением статуса военнослужащего.

Перевод в другое подразделение практиковался, как правило, при несерьезных правонарушениях (например, пьянства), допущенных в мирное время.

Позорная отставка ожидала того, кто совершал более значимые преступления, и всегда влекла за собой потерю жалованья и выдававшихся дотаций. Такому наказанию могли быть подвергнуты не только рядовые солдаты, но также и офицеры (трибуны)[95].

В римской практике большое внимание всегда уделялось символическому унижению наказуемого. Его могли заставить стоять перед палаткой командующего в одной тунике без ремня, с жердью или с комом земли в руке. Если судить по некоторым случаям, собранным Фронтином, то подобной мере воздействия подвергались не только солдаты, но и центурионы и даже трибуны. Так, консул Луций Пизон приказал, чтобы Гая Тиция, командовавшего когортой, оставили стоять весь день босиком в тунике без ремня, а кроме того, запретил ему посещать пиршества и бани[96]. Сулла заставил стоять «распоясанными» целую когорту со всеми ее центурионами[97].

Награды и знаки отличия. Тех, кто следовал предписаниям дисциплины и сумел проявить доблесть в бою, ждали благодарности, отличия и награды, которые всегда играли важную роль в жизни римского солдата.

Командование старалось стимулировать храбрость личного состава надеждой на получение награды, источника престижа. Повышения производились, конечно же, в соответствии с продолжительностью службы и опытностью, но престиж солдата основывался также на доблести, которую он демонстрировал на поле боя. В Галлии Цезарь действовал в соответствии с соревновательным принципом: после сражения он обращался поименно к наиболее отличившимся солдатам и центурионам, хваля их за проявленную отвагу.

К похвальному слову, чья сила зависела от харизмы и чувства справедливости вождя, добавлялась возможность получить долю в добыче, захваченной у врага, а также система вознаграждений (dona militaria).

Добыча была наиболее привычной формой награды солдата в республиканскую эпоху. Если вражеский город сдавался без боя, то добыча полагалась по праву только офицерам, а в случае завоевания оружием она делилась между солдатами. Размеры добычи зависели не только от проявленного ими мужества, но также и от щедрости военачальника.

Военнопленные считались добычей, принадлежащей победителю; пленников часто распределяли между солдатами, чтобы те могли продать их в рабство[98]; монетизация обычно происходила быстро: в обозе было много купцов, которые следовали за легионами во время кампаний.

Иногда добыча продавалась на месте, а выручка распределялась между солдатами в качестве премий за понесенные труды и жертвы: Цезарь после кампании против битуригов обещал раздать по 200 сестерциев каждому солдату и по 1000 каждому центуриону[99].

Присуждение добычи могло дополняться так называемым донативом (donativum) — вознаграждением (иногда в натуральном виде, но чаще деньгами), которое выдавалось некоторое время спустя после окончания военных действий. Во время своего триумфа после победы на Востоке в 61 г. до н. э. Помпей располагал 36 млн денариев и предоставил 6000 денариев каждому из своих офицеров и по 1500 — каждому легионеру. Разграбление Галлии принесло Цезарю десятки миллионов денариев. Поэтому он мог позволить себе выдать от 5000 до 6000 денариев каждому легионеру во время своего триумфа в 46 г. до н. э.

За достойное поведение на поле боя выдавались дополнительные продовольственные пайки, одежда или ценные подарки в золоте или в серебре. В исключительных случаях предоставлялись также знаки отличия, которые имели большое символическое значение.

Золотое кельтское ожерелье (torquis).

Милан, Археологический музей

Со временем денежные раздачи заменили, хотя и не полностью, добычу, в то время как знаки отличия были постепенно стандартизированы и присуждались дифференцированным образом в зависимости от звания и ранга награждаемого.

Наградами, наиболее часто присуждаемыми солдатам, были браслеты и ожерелья[100]; центурионы могли получить в качестве наград фалеры и «чистое копье». Браслеты (armilae) и ожерелья (torques) чаще всего были серебряными, но в исключительных случаях делались из золота. Они были типичными украшениями кельтских воинов и появились в Риме впервые около 230 г. до н. э.[101] Кроме собственной ценности металла эти предметы имели значение трофеев, показываемых при возвращении на родину. Однако со временем они превратились в самые настоящие знаки отличия.

Фалеры[102] представляли собой металлические искусно обработанные диски или полумесяцы (часто из золота или серебра), которые воспроизводили изображения мифологических персонажей или божеств. Возможно, сперва фалеры использовались только в качестве украшения, крепившегося к конской сбруе. Позднее они превратились в престижный знак отличия, предназначавшийся для наиболее высоких рангов центурионов.

«Чистое копье» (hasta pura), то есть не запачканное кровью, представляло собой копье с наконечником из бронзы, серебра или золота. Подобная награда изначально давалась тем, кто победил противника, сразившись с ним в поединке. Позднее ее могли получить только старшие центурионы или офицеры[103].

Более престижными наградами считались различные венки, которые также предназначались почти исключительно для наиболее привилегированных слоев армии[104].

Античные авторы свидетельствуют о важности dona militaria в представлении легионов. Уже Полибий сумел проанализировать очевидную привлекательность этой военной символики: «Прекрасно также умеют римляне возбуждать отвагу в солдатах. Так, если было какое дело и некоторые солдаты отличились в нем храбростью, консул созывает в собрание все войско и ставит подле себя тех солдат, которым молва приписывает выдающиеся подвиги. Сначала он произносит похвальное слово о заслугах каждого воина отдельно и обо всем, что было в его жизни достойного доброй памяти, затем дарит солдату, ранившему неприятеля, копье, солдату, убившему врага и снявшему с него доспехи, дарит чашу, если он пеший, или конскую сбрую, если конный... Однако награды даются не тогда, когда воин ранил нескольких врагов, снял с них доспехи в правильной битве или при взятии города, а тогда только, когда враги ранены или убиты в легкой стычке и вообще при таких обстоятельствах, которые нисколько не обязывали отдельных воинов отваживаться на опасность и в которых солдаты по доброй воле и собственному побуждению шли в дело. Золотым венком консул награждает солдат, которые при взятии города первые взошли на стену. Он отмечает наградами и тех из римлян или союзников, которые в битве прикрыли кого-либо щитом и тем спасли его. Спасенные также награждают своих спасителей... Да и во всю жизнь спасенный чтит своего спасителя как отца и обязан угождать ему во всем как родителю. Такого рода поощрения возбуждают к соревнованию в военной доблести не только свидетелей и очевидцев, но и остающихся дома граждан. Ибо солдаты, удостоенные подобных наград, помимо того, что слава о них идет в лагере и теперь же достигает родины, участвуют в торжественных процессиях со знаками отличия: носить подобные украшения может лишь тот, кого консул наградил ими за доблесть; в домах своих они кладут снятые с неприятелей доспехи на самых видных местах как памятники и свидетельства своей доблести. При столь внимательном и заботливом отношении к военным наградам неудивительно, если военные предприятия римлян увенчиваются блестящими успехами»[105]. Поэтому понятно стремление Мария (который был плебейского происхождения) противопоставить добытые в боях награды знатности своих конкурентов: «Я не могу ради вящего доверия к себе похвастать изображениями предков, их триумфами или консулатами, но, если потребуется, покажу копья, флажок[106], фалеры и другие воинские награды и, кроме того, шрамы на груди. Вот мои изображения, вот моя знатность, не по наследству мне доставшаяся, как им, но приобретенная бесчисленными трудами и опасностями»[107].

Жалованье солдата (Stipendium). В начале Галльских войн легионер получал пять ассов в день (или 120 денариев в год), в то время как поденщик в Риме получал 12 ассов. В конце гражданских войн Цезарь удвоил плату, воспользовавшись изначально собственными средствами, доведя ее до 225 денариев в год (приблизительно 10 ассов в день) для простых легионеров и до 450 денариев для центурионов. Таким образом, решение Цезаря увеличить вдвое жалованье легионера было вызвано его желанием уравнять доходы солдата с доходами граждан, зарабатывавших на жизнь мирными занятиями. Но даже в этом случае плата оставалась весьма скромной, поэтому неудивительно, что военная служба не казалась привлекательной состоятельным гражданам. К тому же легионеры не полностью распоряжались своим жалованьем: часть его уходила на оплату продовольствия. Необходимо также учитывать, что денежные выплаты были очень непостоянными. Марий был первым, кто стал выдавать жалованье раз в три месяца.

Даже будучи профессиональными солдатами, легионеры не были наемниками, и поэтому их жалованье оставалось скорее символической компенсацией за службу, нежели настоящим заработком. Вместе с тем жалованье порождало идею иметь гарантированное пищевое довольствие, и именно она толкала граждан низших социальных слоев поступать на военную службу.

Личные отношения с полководцем. В основе связи солдат с полководцем лежало такое понятие, как fides, то есть верность в отношении данного слова. Взаимное обязательство между полководцем и войсками покоилось на той же модели, что и клиентельские связи: полководец обязывался обогатить солдат, которые взамен клялись ему повиноваться. Эта логика оставляла военачальнику весьма узкое пространство для маневра. Действительно, он должен был к концу кампании собрать достаточно добычи, чтобы вознаградить солдат, в противном случае последние могли бы выступить против него.

В I в. до н. э. полководцы стали в гораздо большей степени, чем это было прежде, укреплять свои связи с армией, щедро раздавая солдатам военную добычу. Первым военачальником, который пошел на этот шаг, был Марий, победивший нумидийского царя Югурту и захвативший его богатства.

В конечном итоге в глазах солдат любой командующий был обязан вести прибыльную войну. Когда в 69 г. до н. э. Лукулл попытался защитить города Востока от грабежа, то его солдаты взбунтовались и отказались сражаться. Объявив о продолжении кампании против Митридата, Лукулл не смог заставить свои войска подчиниться, потому что он утратил влияние на них.

В результате Лукулл был отозван в Рим и заменен Помпеем.

С подобной зависимостью не раз сталкивался и Цезарь. Британия не имела первостепенного стратегического интереса, а ее жители не представляли серьезной опасности для Рима. Однако в 55 г. до н. э. Цезарь должен был перенести войну на противоположный берег Ла-Манша, потому что он не мог позволить себе провести целый год, не дав добычи своим солдатам.