Дисциплина считалась одним из самых существенных факторов могущества римской армии, одним из тех ее качеств, которые обеспечивали римлянам превосходство над противником. Для Цицерона дисциплина — это сила Рима в гораздо большей степени, чем доблесть (virtus): без дисциплины римская армия ничего не стоит (Cic., Tuscul., I, 2). Валерий Максим называет дисциплину «украшением и опорой Римской державы» (Valer., Fact., II, 7 pr.).
Латинское слово disciplina имеет тот же корень, что и глагол discere (учиться) и включает в себя целый комплекс значений: обучение, воспитание, порядок и подчинение. Говоря коротко, военная дисциплина у римлян — прежде всего инструмент формирования солдата.
Обучение и тренировки. Одной из важнейших составляющих этого процесса были комплексы тренировочных упражнений, игравших огромную роль в поддержании боеспособности личного состава армии. Судя по данным источников, практика регулярных военных тренировок была по-настоящему организована только во времена Империи. Вместе с тем, это не значит, что в республиканский период тренировок солдат не проводилось вовсе. Бой, основанный на манипулярном построении, предполагал применение достаточно сложной тактики, овладение которой неизбежно требовало обучения и отработки соответствующих приемов.
Первые свидетельства о проведении римлянами военных учений относятся к периоду Пунических войн. Подобные мероприятия были отмечены прежде всего увеличением физической нагрузки и совершались в тот момент, когда необходимо было подготовить армию к военной кампании или восстановить в войсках пошатнувшийся порядок. К примеру, после завоевания Нового Карфагена (209 г. до н. э.) Сципион, собираясь в новый поход, постоянно тренировал свои войска. «Один день, — сообщает Полибий, — все они должны были пробегать тридцать стадий во всеоружии, на другой день — чистить и чинить вооружение и выставлять его для осмотра перед палатками, на третий — отдыхать и развлекаться, на четвертый — одни должны были сражаться друг с другом деревянными мечами, обернутыми в кожу и снабженными на концах кожаными шариками, другие — метать друг в друга копья, также с кожаными шариками на концах, на пятый день снова бегать и возобновлять упражнения» (Polyb., Hist., X, 20, 2–3; пер. Ф. Г. Мищенко; ср. Liv., Hist., XXVI, 51, 4–5).
Валерий Максим утверждает, что консул Публий Рутилий (105 г. до н. э.) ввел очень важное новшество в систему подготовки солдат: он призвал в войска инструкторов из гладиаторской школы Гая Аврелия Скавра, «чтобы те внедрили в легионах более изощренную технику нанесения ударов и уклонения от них. То есть он соединил храбрость с искусством и, наоборот, искусство с храбростью, с тем чтобы усилить качество того и другого» (Valer., Fact., II, 3, 2; пер. С. Ю. Трохачева). Вероятно, подобная идея родилась у консула после поражений, которые римляне потерпели от кимвров и тевтонов.
С тех пор как армия стала приобретать черты профессиональной, необходимость в обучении для рекрутов и постоянные тренировки для всей массы войск сделались еще более насущными. Это было вызвано уже не только требованиями тактического характера, но и стратегической необходимостью иметь в наличии большие массы подготовленных солдат, всегда способных развернуть активные военные действия.
Продолжительные и кровопролитные гражданские войны мобилизовали и поддерживали в боевом состоянии десятки легионов, а непрерывная необходимость восполнять потери и рекрутировать новых солдат заставляли соперничавших вооружать и обучать за короткое время тысячи людей. Поэтому уже в этот период обучение сделалось столь важным, что полководцы начали заботиться о нем с самым пристальным вниманием, часто лично принимая в нем участие, чтобы дать пример солдатам. Так, Цезарь «стал учить своих солдат не как полководец ветеранов, одержавших ряд блестящих побед, но как фехтмейстер новичков-гладиаторов, наставляя их, на сколько шагов они должны отступать от врага, как они должны против него становиться, на каком расстоянии оказывать сопротивление, когда выбегать, когда отходить и грозить наступлением, с какого места и как пускать копья» ([Caes.], B. Afr., 71; пер. М. М. Покровского).
С возникновением регулярной армии значение подготовки войск еще более возрастает. Тренировки становятся кодифицированной практикой. Согласно Вегецию (Veg., Epit., 1,26,27), который делает отсылку к предписаниям, исходящим от Августа и Адриана, даже во время мира три раза в месяц обычно совершались марши на расстояние в 20 миль. Кавалерия, делившаяся на турмы, тренировалась вдоль тех же путей, симулируя засады и преследования, пересекая с различной скоростью не только равнинные участки, но также и менее проходимые территории, таким образом, чтобы быть готовой к какой угодно неожиданности. Учения более молодых солдат и рекрутов разворачивались как утром, так и во второй половине дня в то время, как более старшие тренировались один раз в день (Veg., Epit., II, 23).
На основании тех сведений, которые приводит Вегеций, мы можем разделить все выполнявшиеся солдатами военные упражнения на три категории. К первой должны быть отнесены упражнения, служившие для поддержания войск в хорошей физической форме. Ко второй — приемы владения различными видами оружия; этот вид упражнений назывался «арматурой» (armatura). Наконец, третья категория — совместные действия солдат в едином строю.
Обучение маршу было, возможно, первым элементом подготовки рекрута и определенно одним из наиболее важных аспектов физической подготовки легионера. Во время марша новобранцы должны были нести не только свое индивидуальное снаряжение, но и дополнительный вес около 60 фунтов (20 кг); это делалось для того, чтобы симулировать ситуации, в которых невозможно было погрузить имевшееся снаряжение и продовольствие на телеги или вьючных животных (Veg., Epit., 1,19).
Физические упражнения, которые предписывалось ежедневно выполнять для укрепления тела, были вполне обычными и не носили какого-либо специфического характера. Вегеций предписывает заставлять рекрутов бегать и прыгать, чтобы они могли легко преодолевать рвы. «Если есть по соседству с их стоянкой море или река, то в летнее время нужно заставлять всех плавать, кроме того, рубить леса, прокладывать пути по зарослям и отвесным скалам, обтесывать деревья, рыть рвы, уметь занимать то или другое место и, выставив щиты, не дать товарищам столкнуть их с позиции» (Veg., Epit., III, 4; пер. С. П. Кондратьева; ср. II, 23).
Умению пользоваться оружием всегда уделялось особое внимание (Ios. Flav., BI, III, 5, 7; ср. Veg., Epit., I, 12–13; II, 23). Отработка соответствующих приемов проходила на просторном плацу (campus), разбитом и надлежащим образом обустроенном в каждом лагере, форте или крепости. Искусство фехтования преподавали специальные инструкторы, называвшеся «кампидокторами» (campidoctores) или «учителями фехтования» (doctors armorum). Хотя характеристики легионного фехтования не были переданы в литературе, их некоторые базовые принципы можно реконструировать. Одним из
первоочередных было требование наносить удар главным образом острием меча, а не его режущей частью, как можно меньше обнажая собственный корпус и особенно правый бок (Veg., Epit., 1,12). Кроме того, новобранцев обучали наносить удары над и под своим щитом.
Рис. 1. Деревянные мечи для обучения новобранцев фехтованию, обнаруженные в римских лагерях I в.
1 — Заальбург, Заальбургский музей;
2 — Карлайл, Дом-музей Тулли
Для овладения навыками фехтования использовали круглый щит из ивового прута (cratis) и особую дубинку (clava lignea), или деревянный меч (rudis), весившие вдвое больше обычных. Приемы отрабатывали на деревянном чучеле (palus). «И вот таким образом, — пишет Вегеций, — не только утром, но и после полудня они упражнялись на деревянных чучелах... Каждый отдельный новобранец должен был вбить для себя в землю такое отдельное деревянное чучело так, чтобы оно не качалось и имело 6 футов в высоту. Против этого чучела, как бы против своего настоящего врага, упражняется новобранец со своим «плетнем» и с дубиной, как будто с мечом и щитом; он то старается поразить его в голову и лицо, то грозит его бокам, то, нападая на голени, старается подрезать ему подколенки, отступает, наскакивает, бросается на него, как на настоящего врага; так он проделывает на этом чучеле все виды нападения, все искусство военных действий» (Veg., Epit., 1,11; пер. С. П. Кондратьева). Зимой такие тренировки проходили в крытых помещениях: для всадников обустраивались портики, для пехотинцев — здания наподобие базилик (Veg., Epit., II, 23).
Уже в самом начале тренировочного периода новобранцы были обязаны освоить правила поддержания порядка в строю (Veg., Epit., I, 26). Умение слаженно действовать в группе было фундаментальным аспектом формирования будущего легионера и настоящим фактором стратегического превосходства римлян над своими противниками. Успех в бою достигался не множественными индивидуальными схватками или обособленными инициативами, но скоординированными маневрами целых групп или отрядов, внутри которых каждый боец, используя свой личный опыт и подготовку, действовал ради общей цели.
Обучение рекрута продолжалось не менее четырех месяцев; к концу этого периода он проходил нечто вроде экзамена на пригодность к военной службе. В случае позитивной оценки рекрут получал квалификацию рядового (miles gregarius), его имя вносилось в список личного состава, а сам он становился членом подразделения, в которое был определен. При этом он получал особый свинцовый жетон (signaculum) с вырезанным собственным именем, который должен был носить на шее[13].
Армия и религия. Как уже отмечалось, понятие дисциплины подразумевало не только физическое воздействие на новобранцев и солдат (упражнения на плацу), но и моральное (подчинение и следование кодексу определенных правил). В отношении последнего особое место принадлежало религии.
Уже при зачислении в подразделение солдат должен был принести военную присягу (iusiurandum, или sacramentum militare), которая всегда считалась актом религиозным, основывалась на сакральных представлениях, и ее нарушение расценивалось как преступление против богов. Согласно республиканской традиции, присяга требовала от солдата повиновения приказам консула или своего командира. Однако Август установил, чтобы присяга приносилась исключительно на имя императора и должна была повторяться ежегодно (Tac., Hist., I, 55).
Дословный текст присяги нам неизвестен. По Вегецию, солдаты клялись, «что они будут делать старательно все, что прикажет император, никогда не покинут военной службы, не откажутся от смерти во имя римского государства» (Veg., Epit., II, 5; пер. С. П. Кондратьева).
Возможно, процедура принесения присяги при принципате проходила так же, как это было в республиканские времена, когда один солдат произносил требуемые слова, а остальные, выступая вперед, друг за другом повторяли простую формулу, обещая во всем поступать так, как обязался первый (Polyb., Hist., VI, 21, 3).
В республиканской армии религия вмешивалась в жизнь солдата лишь от случая к случаю, главным образом при проведении традиционных ритуалов и церемоний, например, связаных с началом или концом военных действий. Ситуация заметным образом меняется в императорскую эпоху.
Первое, что обращает на себя внимание, — угасание наиболее древних религиозных практик: некоторые ритуалы, как кажется, исчезают или осуществляются с меньшей пышностью и частотой, несмотря на то что принцепсы при каждом случае стараются ссылаться во время традиционных церемоний на такие древние ценности, как благочестие или религиозность и уважение к богам, которые всегда были основой силы и величия римского народа.
Наиболее распространенными в армии остаются культы официального римского пантеона, и в этом отношении ее религия практически идентична государственной, отличаясь разве что акцентуацией военных функций и ипостасей почитаемых божеств.
Вместе с тем, начиная с августовской реорганизации, параллельно с традиционным культом создается самая что ни на есть официальная религия армии, имевшая целью выражать и поддерживать ее лояльность и преданность своему главнокомандующему — императору.
Эта религия включала также культ личности принцепса, который прекрасно интегрировался в традиционную религию благодаря своему обожествлению.
Большой популярностью в армейской среде пользовались культы обожествленных абстрактных понятий, особенно тех, которые играли важную роль в жизни солдата. Уже при Августе использовавшееся во времена Республики словосочетание «воинская дисциплина» (disciplina militaris) было заменено на «дисциплина Августа» (disciplina Augusti). Впоследствии disciplina Augusti была обожествлена Адрианом. Культ Воинской Дисциплины как обожествленной абстракции засвидетельствован эпиграфическими и нумизматическими источниками, датируемыми вплоть до времени правления Галлиена (253–268 гг.). Кроме культа Дисциплины, в армии было распространено почитание Верности (Fides), Благочестия (Pietas), Воинской доблести (Virtus), Воинской чести (Honor, или Honos).
Официальные культы римской армии справлялись единым образом по всей Империи и соблюдались всеми подразделениями — от легионов до вспомогательных войск и флота.
Перечень различных ритуалов, выполнявшихся в римской армии примерно в 225 г., содержит календарь религиозных праздников Двадцатой когорты пальмирцев из Дура-Европос. В нем, кроме почитания традиционных богов римского пантеона, таких как Юпитер Всеблагой и Величайший, Юнона, Минерва, Марс (названный «Отцом», «Победителем» и «Мстителем») и других менее значимых божеств, значительное место (больше половины празднеств) отведено фигуре правящего императора — в данном случае Александра Севера. Наряду с днем его рождения праздновались годовщины первого назначения консулом, назначения великим понтификом, цезарем и императором (dies imperatoris), дни рождения его жены, матери и бабушки.
Кроме этого, справлялись ежегодные показательные праздники в честь различных личностей, уже ставших объектами обожествления. Например, праздновались дни рождения или дни восхождения на трон императоров, которые были предшественниками Александра Севера (Цезаря, Августа, Клавдия, Нервы, Траяна, Антонина Пия, Коммода, Пертинакса) или главных членов различных императорских семейств, тех, которые были обожествлены (например, Германика), при особом внимании к семьям Северов и Антонинов. Как празднества рассматривались также другие торжества, такие, как основание Рима 21 апреля (dies natalis urbis Romae), и такие, которые были более связаны с жизнью и военной традицией — праздник знамен (31 мая) и праздник почетной отставки (honesta missio).
Основополагающий аспект римской религии был очень сильно связан с культом знамен (signa militaria). Тертуллиан даже утверждает, что именно в этом и состоит религия римлян (Tertul., Nat., 1,12). В сознании солдат знамена были наделены сакральной сущностью, поэтому они почитались так же, как изображения богов.
Все ритуалы и церемонии, публичные и коллективные, такие, например, как принесение присяги, происходили в присутствии знамен подразделения и изображений (imagines) императора. В лагере знамена находились под постоянной охраной и содержались в священном месте (aedes), которое считалось самым настоящим храмом.
Другой важный аспект римской религии касался гениев, бывших чем-то вроде божеств-покровителей, которые защищали отдельных лиц, семьи, группы, а в случае с армией — целые отряды: существовали гений центурии (genius centuriae), гений когорты (genius cohortis), гений легиона (genius legionis) и гений армии (genius exercitus). Кроме того, существовали гении, оберегавшие различные категории военнослужащих, имевших склонность объединяться в корпоративные ассоциации, каждая из которых охранялась своим личным божеством: были гении центурионов, опционов, сигниферов, вексилляриев, разведчиков. Даже различные части лагеря имели собственного гения и защитника.
В общем, традиционные религиозные церемонии могли состоять из суппликации (supplicatio), то есть всеобщего моления, и иммолации (immolatio), или жертвоприношения. Суппликация подразумевала церемонию с вином и ладаном, в то время как иммолация состояла из жертвоприношения животного — вола, быка, коровы. Торжественная иммолация включала в себя суовентаурилию (suoventaurilia)[14], или принесение в жертву свиньи, овцы и быка.
Параллельно с официальными культами существовало большое количество культов, справлявшихся частным образом отдельными легионами как проявление персональных религиозных верований и культурной принадлежности; поэтому почитались самые разнообразные божества, при полнейшей свободе и уважении к индивидуальному выбору.
В частной жизни воины имели возможность отправлять любой религиозный культ, если он не противоречил общественной морали и обязанностям по службе при условии соблюдения требований официальной религии. Размещенные часто в самых отдаленных провинциях, многие легионеры приносили с собой ритуалы и культы своей родной земли, способствуя их распространению в местах несения службы. Вместе с тем они часто попадали под влияние туземных культур и божеств, которым, по их представлениям, они должны были оказывать уважение и почитание. Так, в Британии среди римских солдат получил распространение культ богини Ковентины; на Рейне легионеры часто оказывались последователями кельтско-германских культов, а среди солдат легионов, размещенных в восточных провинциях, особым уважением пользовались культы Митры и Юпитера Долихена[15].
Армия была главным распространителем различных религиозных культов в Империи. Именно благодаря армии (главным образом благодаря солдатам, принимавшим участие в войнах с парфянами) в I в. н. э. в Империи получает достаточно широкую известность митраизм. В течение нескольких лет он не только быстро охватил различные слои населения, но и стал наиболее практикуемым в армейской среде, которая по своей природе была инициативной и сплоченной. Свидетельства практики митраизма были обнаружены на всех границах Империи: в Британии, на Рейне и на Дунае.
Митраизм достиг периода наивысшего распространения, когда был одобрен и поддержан различными императорами в конце северовской эпохи; часто он объединялся с культом Непобедимого солнца (Sol Invictus) и всегда был противником христианства, с которым, однако, имел много общего и которое смотрело на него как на опасного конкурента.
Христианство начало распространяться в римской армии достаточно поздно. Еще в начале III в. христиане относились и к Римскому государству, и к римской армии с большой антипатией, поэтому в христианскую общину было запрещено принимать солдат, а христианам запрещалось служить в армии.
Тертуллиан (ок. 155 — ок. 220 гг.) был первым из христианских писателей, кто спецально обратился к вопросу о возможности для христиан заниматься военным ремеслом. В трактате «Апологетик» он пишет, что христиане уже «наполняют военные лагеря» (Tertul., Apol., 37). В более позднем трактате «О бегстве во время гонения» Тертуллиан вновь пишет о христианах, ставших солдатами (Tertul., Defuga, 13). В трактате «Об идолопоклонстве», написанном между 208 г. и 212 г., он резко выступает против службы христиан в армии: «Нельзя, имея одну душу, обязываться двоим — Богу и цезарю» (Tertul., De idol., 19).
Примерно в 211 г. Тертуллиан написал трактат «О венце»; в раннехристианской литературе — это единственный труд, посвященный военной службе христианина. Поводом к его написанию стал отказ одного христианина приносить присягу с венком на голове. Судя по тому, что Тертуллиан упрекает солдат-христиан за то, что они не последовали примеру своего товарища (Tertul., De cor., 1), вера далеко не всегда была препятствием для желавших посвятить себя военному делу[16].
В общем можно отметить, что уже в конце II — начале III в. в римской армии, несомненно, находилось определенное количество христиан, однако оно не было еще значительным. Хотя позиция некоторых христианских авторов по этому вопросу была достаточно твердой, однако в целом Церковь вполне спокойно относилась к военной службе своих последователей. Поэтому неудивительно, что число христиан в рядах вооруженных сил Империи неизменно росло, а с середины III в. они появляются уже в самых привилегированных подразделениях, таких как когорты преторианской гвардии.
Преступления и наказания. Воинская дисциплина превращала новобранца в солдата и заставляла солдата выполнять приказы своих командиров и сохранять верность присяге. Однако это не значило, что те, кто единожды подчинился требованиям дисциплины, в дальнейшем следовали им при любых обстоятельствах. Существовало множество поводов, иногда весьма незначительных, чтобы заставить солдат забыть о своем долге. Даже в республиканских армиях состояние воинской дисциплины было далеким от идеального. Военачальнику, принявшему командование, часто приходилось начинать с восстановления пошатнувшегося порядка, поскольку предшественник не заботился о его поддержании (Liv., Hist., Per., LVII, 1–5; Valer., Fact., II, 7,1; 2; Polyaen., Strat., VIII, 16, 2; Sallust., Iug., XLIV–XLV). При этом античные авторы считают важным обращать внимание на перемену, произошедшую в сознании солдат, обленившихся, утративших достоинство и забывших о воинском долге.
Начиная с I в. до н. э. поступают сведения об упадке дисциплины уже не эпизодическом, а системном. Саллюстий идеализирует состояние дисциплины в римской армии прежних времен (Sallust., Cat., IX, 4) и делает ответственным за ее разложение Суллу, который, «дабы сохранить верность войска, во главе которого он стоял в Азии, вопреки обычаю предков содержал его в роскоши и чересчур вольно, в приятной местности, доставлявшей наслаждения, и суровые воины, жившие в праздности, быстро развратились. Там впервые войско римского народа привыкло предаваться любви, пьянствовать, восторгаться статуями, картинами, чеканными сосудами, похищать их в частных домах и общественных местах, грабить святилища, осквернять все посвященное и не посвященное богам» (Sallust., Cat., XI, 5–7; пер. В. О. Го-ренштейна; ср. Plut., Syll., 12). Гражданские войны оказали самое негативное воздействие на состояние дисциплины прежде всего потому, что виновные в ее нарушении, как это обычно и происходит в периоды социальных потрясений, не несли никакого наказания.
Август предпринял ряд мер, чтобы укрепить дисциплину (Suet., Aug., 24, 1). При этом он не создал ничего нового, но систематизировал то, что уже существовало, и зафиксировал эти правила. Важным достижением основателя принципата, послужившим укреплению дисциплины в армии, стало отделение центурионов от солдат и превращение их в надежную опору нового режима. Это привело к тому, что во время военных мятежей у солдат теперь не было предводителей, вокруг которых они могли бы объединиться, но именно центурионы в такие моменты становились объектом их ненависти, за что расплачивались собственными жизнями (Tac., Ann., I, 32).
На укрепление дисциплины был также направлен запрет легионерам и центурио-нам[17] вступать в брак в течение всего периода службы или жить со совоей собственной семьей (Dig., XXIV, 1, 60–62)[18]. В случае, когда брак был заключен до поступления на службу, то он автоматически считался расторгнутым. Этот запрет должен был стать краеугольным камнем римской военной дисциплины: таким образом Август стремился изолировать солдат от гражданского сообщества, лишая их каких-либо длительных связей, способных негативным образом отразиться как на мобильности войск, так и на их преданности его власти[19].
Новая череда гражданских войн, ознаменовавших собой конец правления династии Юлиев-Клавдиев, нанесла страшный удар по состоянию дисциплины в войсках и привела к тому, что для римских армий, расположенных практически во всех провинциях, само это понятие практически утратило всякий смысл.
К концу правления Флавиев проблема дисциплины в армии по-прежнему оставалась нерешенной. В 97 г. в результате солдатского мятежа был «захвачен в плен» и «лишен свободы» император Нерва (Plin., Pan., 6). Плиний Младший называет Траяна исправителем воинской дисциплины (Plin., Pan., 6). Тем не менее после смерти своего предшественника Адриану вновь пришлось принимать меры, направленные на поддержание порядка в войсках (SHA, Hadr., 10, 7).
В конце II в., насколько мы можем судить на основании скупых свидетельств источников, ситуация не изменилась в лучшую сторону. К радикальным мерам борьбы с солдатской распущенностью вынуждены были прибегать Авидий Кассий (SHA, Avid., 3, 8; 4,1–5; 5, 6; 6, 1–5) и Песценний Нигер (SHA, Pesc., 3, 6). Однако вряд ли их действия оказали благотворное влияние на состояние дисциплины во всей римской армии. В биографии Песценния приводится фрагмент из письма Септимия Севера наместнику Галлии Рагонию Цельзу: «Твои воины бродяжничают, трибуны среди дня моются, вместо столовых у них трактиры, вместо спален — блудилища; пляшут, пьют, поют, мерой для пиров они называют пить без меры» (SHA, Pesc., 3,10). Письмо, вероятнее всего, вымышленное, но вполне возможно, что оно отражает положение вещей, близкое к реальному.
При Северах воинская дисциплина продолжала стремительно деградировать. Достаточно вспомнить, что все императоры этой династии, за исключением ее основателя, были убиты солдатами. Желая заручиться поддержкой армии, сын Септимия Севера, Бассиан Каракалла (211–217 гг.), подражая Сулле, во всем потакал солдатам (SHA, Сагас., 2, 6; 5, 4). К концу его правления о дисциплине, вероятно, сохранились лишь смутные воспоминания. Поэтому сменивший Каракаллу Макрин (217–218 гг.) пожелал править «по-военному» (SHA, Масг., 12,1). Он стремился самыми решительными методами восстановить в армии порядок и даже «бранил дисциплину прежних времен». Симптоматично, что Макрин был первым со времен Гальбы (68 г.) императором, которому для подавления военных мятежей пришлось прибегнуть к децимации (SHA, Macr., 12, 2)[20].
Что касается различных категорий нарушений дисциплины, то в этом отношении римская армия мало чем отличалась от любой другой античной армии. В источниках можно найти множество примеров мародерства солдат и их насилия над мирным населением (Tac., Hist., I, 63; II, 12; 13; 56; III, 33; IV, 1). Достаточно распространенным явлением было дезертирство (Tac., Ann., II, 8; Ann., XIII, 35). К концу II в. эта проблема достигла такого масштаба, что с дезертирами пришлось вести самую настоящую войну (SHA, Comm., 16, 2; Pesc., 3, 3; Herod., Hist., 1,10,1-11).
Во время военных действий были случаи открытой измены. Часто в основе их были исключительно корыстные мотивы. Переходя на сторону врага, солдат мог надеяться прежде всего на получение за свои услуги большого вознаграждения. Иосиф Флавий, например, пишет, что римские перебежчики, находившиеся в осажденном Иерусалиме, научили евреев обслуживать военные машины (los. Flav., BI, V, 268; см. Dio, Hist., LXVI, 5, 4). Также и Тацит сообщает, что дезертиры и пленные обучали батавов и зарейнских германцев искусству использования метательных орудий (Tac., Hist., IV, 23). Дион Кассий передает, что среди пунктов договора, заключенного между Децебалом и Траяном, было обязательство, согласно которому царь даков должен был выдать римлянам их перебежчиков (Dio, Hist., LXVIII, 9, 5–6)[21]. Аналогичное условие присутствовало в договоре между квадами и Марком Аврелием и между маркоманнами и Коммодом (Dio, Hist., LXXII, 11, 2; LXXIII, 2, 2; ср. Dig., XLIX, 16, 4, 13; XLIX, 16, 5, 6–8).
В период социальных катаклизмов частыми были случаи неподчинения вышестоящему начальству (Tac., Hist., II, 12; 26; 29; 36; 39; III, 49; IV, 27; 34). Отношения между солдатами и их командирами всегда играли очень большую роль. B основе конфликта часто лежала выгода, или, более точно, отсутствие таковой: военная добыча по-прежнему оставалась важным фактором, влиявшим на настроение армии (Tac., Hist., II, 29).
История ранней Империи знает несколько крупных солдатских мятежей (Tac., Ann., 1,16–30; Dio, Hist., LVII, 4; Tac., Ann., I, 31–49; Suet., Cal., 9, 2–3; 48,1), причиной для которых послужило недовольство солдат условиями службы: задержка выплаты жалованья, участие в тяжелых работах, жестокость, корыстолюбие и несправедливость центурионов (Dio, Hist., XLII, 52–54; Tac., Ann., I, 17; 31; 35).
Не нужно, наконец, забывать о мятежах, имевших политический характер. Хотя их главная причина, несомненно, определялась личными интересами, тем не менее, политические резоны при этом также не забывались.
Таким образом, сохранение и поддержание дисциплины на должном уровне требовали от воинского командования настойчивых и постоянных усилий. С тех пор как армия стала профессиональной и регулярной, традиционная римская суровость перестала быть тем исключительным фактором, который воздействовал на дисциплину. В гораздо большей степени на нее влияли регулярные тренировки солдат и их активное участие в строительных работах, хорошо продуманная система наград и поощрений, открывавших перспективу продвижения по служебной лестнице, четкая иерархия званий и постоянно культивировавшийся авторитет императорской власти.
Среди дисциплинарных мер, использовавшихся в I–II вв., можно выделить организационные, правовые, политические и социально-экономические. Не последнее место занимало и морально-психологическое воздействие на солдат, позволявшее сохранять в армии прежние традиции. Однако зачастую только страх перед наказанием был тем решающим аргументом, который не давал им преступать границы, утвержденные дисциплиной.
В императорскую эпоху в принципе сохранялась существовавшая ранее традиция, позволявшая тому, кто применял наказания, до определенной степени действовать по своему усмотрению[22]. Наказание за нетяжкие преступления, такие как мелкое воровство, лжесвидетельство, небрежность и некоторые другие, налагалось обычно по усмотрению центуриона, часто использовавшего для этой цели жезл из ветви виноградной лозы (vitis). Иногда центурионы слишком активно пускали в ход этот инструмент, неслучайно мятежники из рейнских легионов жаловались на их жестокость в применении телесных наказаний (Tac., Ann., 1,17). Центурион Луцилий, например (Tac., Ann., I, 23), даже вошел в историю с прозвищем «Давай другой» («cedo alteram») по той причине, что обычно ломал свой жезл о спины провинившихся подчиненных и тут же требовал новый.
Серьезные нарушения дисциплины имели намного более тяжелые последствия. Но и в этом случае опять же все зависело исключительно от индивидуального подхода командира. Командующий армии мог самостоятельно решить, какую меру наказания избрать в соответствии с тяжестью совершенного деяния, обстоятельств последнего и личности провинившегося. Несомненно, в большинстве случаев предпочитали следовать уже устоявшимся правилам. Однако исключительно от желания военачальника зависело то, каким образом он адаптировал эти правила к конкретной ситуации. Часто важна была не столько суровость наказания, сколько назидательный урок, который могли получить другие, глядя на провинившегося. Значимость примера во все времена считалась основополагающей. Поэтому у римлян в ходу были такие меры воздействия, которые доставляли человеку не физические, а моральные страдания. Так, в качестве наказания практиковалось выставление на всеобщее осмеяние. Одна из его форм состояла в том, что провинившегося заставляли стоять весь день у преторской палатки в одной тунике и без пояса (символа военного статуса), а провинившиеся центурионы должны были при этом иногда держать в руке сажень или дерн (Suet., Aug., 24, 2)[23].
Самыми тяжкими преступлениями считались дезертирство, переход на сторону врага и бунт. Казни, которым подвергались перебежчики, были наиболее изощренными и жестокими. Одним из самых распространенных наказаний было отсечение правой руки[24].
Хотя, начиная с Августа, правила наложения наказаний были уже конкретно прописаны, некоторые военачальники, наказывая за совершение тяжких преступлений, могли трактовать их достаточно вольно или вообще придумывать собственные методы борьбы с подобными явлениями. К примеру, Германик приказал солдатам самим покарать вожаков мятежа, вспыхнувшего в Германии (Tac., Ann., I, 44). Авидий Кассий отсекал дезертирам руки или перебивал голени и подколенные чашечки, утверждая, что «оставленный в живых, искалеченный преступник служит лучшим примером, чем убитый» (SHA, Avid., 4, 5). Макрин, отличавшийся крайней жестокостью по отношению к нарушителям дисциплины, приказал однажды привязать трибуна, оставившего свой пост, снизу к двуколке и везти его таким образом, в результате чего к концу пути тот едва дышал (SHA, Macr., 12, 7).
Со II в. законодатели начинают все более и более учитывать обстоятельства, при которых были совершены военные преступления, и выдвигают на первый план определенное количество моментов, смягчающих вину[25]. Поэтому наказания за один и тот же проступок могли быть различными. Даже дезертирство не всегда влекло за собой смерть. «Не все дезертиры подлежат одинаковому наказанию, — пишет Аррий Менандр. — Принимается во внимание род оружия, размер [получаемого] жалованья, чин, а также откуда [дезертировал], обязанности, на него возложенные, и прошлое его поведение; равным образом учитывается, дезертировал ли виновный один, или с кем-нибудь другим, или со многими, и не было ли во время дезертирства совершено какое-либо другое преступление; учитывается также время, проведенное в дезертирстве, и последующее поведение виновного; судьба [виновного] будет иная, явился ли он в часть не по принуждению или вследствие того, что был кем-то задержан. Если дезертирство совершено в мирное время, то всадник должен быть подвергнут разжалованью, пехотинец — переводу в другую часть. Такое же самое [преступление], совершенное во время войны, карается смертью» (Dig., XLIX, 16, 5 pr.; 1; пер. И. И. Яковкина).
Особенно сурово, обычно смертью, наказывались акты предательства и передачи информации неприятелю: «разведчики, сообщившие врагам [военные] тайны, являются предателями и отвечают головой» (Dig., XLIX, 16, 6, 4; пер. И. И. Яковкина); «изменники и перебежчики в большинстве случаев должны быть приговорены к лишению жизни: после разжалованья они подвергаются пытке, потому что рассматриваются как враги, но отнюдь не как воины» (Dig., XLIX, 16, 7; пер. И. И. Яковкина).
Смертная казнь полагалась и тем, кто поднял руку на вышестоящего начальника или проявил неповиновение ему (Dig., XLIX, 16, 6, 1–2). Трусость в бою наказывалась в соответствии с принципом, периодически повторяющимся в этой специфической области законодательства: первый, кто побежал, подлежал смерти как пример для остальных (Dig., XLIX, 16, 6, § 3).
Существовавшие в римской императорской армии дисциплинарные меры воздействия за совершение различных правонарушений могут быть представлены в порядке возрастания их тяжести следующим образом:
1) крупный денежный штраф, предполагавшийся обычно в виде удержания жалованья или лишения участия в разделе добычи;
2) наложение наказания в виде особенно унизительной или оскорбительной службы, как, например, рытье рвов или очистка отхожих мест;
3) физическое наказание (castigatio), которому мог быть подвергнут солдат, если он, например, продавал свое вооружение (Dig., XLIX, 16,14,1);
4) перевод в другое подразделение с понижением в звании (militiae mutatio); подобная мера была пропорциональна тяжести проступка (например, к ней могли прибегнуть в том случае, если кто-то нанес себе рану, будучи в состоянии опьянения) и рангу наказываемого (Dig., XLIX, 16, 6, 7);
5) разжалование (gradus deiectio); это наказание использовалось по отношению к тем, кто потерял или продал свое оружие во время войны; оно было достаточно мягким, поскольку прежде за подобные преступления виновный карался смертью (Dig., XLIX, 16, 3,13);
6) позорная отставка (ignominiosa missio); из нелетальных это было самым тяжелым наказанием, при котором осужденный увольнялся из армии с потерей всех гражданских прав и экономических привилегий (Dig., XLIX, 16, 3, 1);
7) смертная казнь за тяжкие преступления; кроме случаев, отмеченных выше, ею наказывался также тот, кто притворился больным из страха перед врагом (Dig., XLIX, 16, 6, 5) или ранил товарища по оружию (Dig., XLIX, 16, 6, 6).
Очевидно, что к смертной казни приговаривали на основании решения императора. Вместе с тем в критические моменты, например при подавлении военных мятежей, формальности соблюдались не всегда и провинившиеся могли быть преданы смерти по усмотрению любого высшего офицера.
Некоторые свидетельства источников позволяют предположить, что в качестве наказания иногда использовалось также и тюремное заключение (Tac., Ann., I, 21; Hist., I, 87; SHA, Alex., 53, 2). Однако если учесть, что в тюрьмах содержались в том числе и дезертиры (Tac., Ann., I, 21), то вполне возможно, что подобная форма наказания применялась, как правило, к тем, кто ожидал приведения в исполнение смертного приговора (Front., Strat., IV, 1, 37; SHA, Alex., 53, 7).
Во времена ранней Империи смертный приговор приводился в исполнение главным образом через отрубание головы (decollation, обычно снаружи лагеря, иногда при содействии гражданских властей. Традиция, идущая с республиканских времен, предусматривала, чтобы осужденный был сначала привязан к столбу и бит розгами.
Согласно свидетельствам некоторых источников, пытаясь восстановить расшатавшуюся дисциплину, некоторые римские военачальники карали смертью даже за незначительные преступления, изобретая порой изуверские казни, не имевшие аналогов в прошлом. Так, автор биографии Авидия Кассия упрекает своего героя в излишней жестокости по отношению к провинившимся солдатам: «Прежде всего, тех воинов, которые силой отнимали что-нибудь у провинциалов, он распинал на кресте в тех местах, где они провинились. Он даже первым придумал такого рода казнь: ставил громадный столб высотой в восемьдесят и сто футов и осужденных на казнь привязывал к нему, начиная с верхнего конца бревна и до нижнего, — у нижнего конца разводил огонь; одни сгорали, другие задыхались в дыму, иные умирали в разнообразных муках, а иные от страха. Иногда, сковав вместе по десять человек, он приказывал топить их в проточной воде или в море» (SHA, Avid., 4, 2–4; пер. С. П. Кондратьева). Центурионов, которые без ведома трибунов со своими солдатами победили и уничтожили 3000 сарматов, Кассий якобы приказал схватить и распять на крестах, «применив к ним вид казни, предназначенный для рабов, — чему до него не бывало примеров» (SHA, Avid., 4, 6; пер. С. П. Кондратьева).
Макрин также приговаривал провинившихся к распятию на кресте и подвергал их казням, приличествовавшим лишь рабам (SHA, Macr., 12,2). Об одной из них, которая «превосходила зверства всех тиранов» (SHA, Macr., 12, 3), сохранился подробный рассказ. «Узнав от одного из своих тайных агентов о том, что какие-то воины овладели служанкой своих хозяев, которая уже давно потеряла всякий стыд, он велел привести их к себе и допросил, было ли такое дело. Когда это подтвердилось, он приказал разрезать брюхо у двух живых быков удивительной величины и заключить туда по одному воину так, чтобы головы их торчали наружу и они могли переговариваться друг с другом. Такому наказанию он подверг их, хотя подобных казней не было установлено ни у предков, ни в его время даже за прелюбодеяние» (SHA, Macr., 12, 4–5; пер. С. П. Кондратьева). Макрин якобы восстановил даже казнь, придуманную этрусским царем Мезенцием, воевавшим с Энеем: он привязывал живых к мертвым и обрекал их на смерть от медленного гниения (SHA, Macr., 12, 8).
Что касается наказаний коллективного типа, то в эпоху принципата практиковалась такая мера, имевшая для солдат серьезные экономические последствия, как отставка с бесчестием целого отряда или даже целого легиона: она была применена Августом по отношению к Десятому легиону (Suet., Aug., 24, 2), а также Веспасианом по отношению к Пятнадцатому Перворожденному и Шестнадцатому Галльскому легионам (Tac., Hist., IV, 57).
Самым страшным наказанием коллективного типа во все времена в римской армии считалась децимация — казнь каждого десятого солдата по жребию[26]. Для эпохи Республики до I в. н. э. существуют только два эпизода применения подобного наказания (из которых один, наиболее архаичный, не может считаться историческим[27]). Все остальные случаи применения децимации в республиканский период относятся к I в. до н. э. — наглядное доказательство того, что гражданские войны привели к резкому ослаблению дисциплины и командование было вынуждено обращаться к древней полузабытой практике, чтобы восстановить в войсках порядок.
Третье упоминание о децимации относится к 72 г. до н. э. К этому наказанию прибег Красс в войне против Спартака (Plut., Cras., 10; App., ВС, 1,14,118). Рассказ Плутарха позволяет сделать вывод, что речь идет о наказании, которое долгое время не применялось.
В 39 г. до н. э. Гней Домиций Кальвин приказал децимировать две центурии, потому что они оставили одного из своих командиров (Dio, Hist., XLVIII, 42,1–3). В 36 г. до н. э. во время войны с парфянами Антоний подверг децимации две когорты, которые не смогли помешать противнику поджечь римские сооружения (Dio, Hist., XLVIII, 42, 1–3). В 34 г. до н. э. солдаты и два центуриона одной когорты были децимированы за то, что оставили пост (App., Ill., V, 26; Dio, Hist., XLIX, 38, 4).
Для периода Империи известно всего 6 случаев, когда командование прибегло к децимации или угрожало прибегнуть к ней. Август, проявлявший постоянную заботу о восстановлении традиционной республиканской дисциплины, приказал применить подобную меру к нескольким когортам, отступившим в одном из сражений перед врагом (Suet., Aug., 24, 2). В 17 г., во время войны с Такфаринатом, наместник Африки Луций Апроний децимировал когорту, которая была обращена в бегство неприятелем (Tac., Ann., III, 21). В 68 г., во время своего въезда в Рим, Гальба хотел заставить моряков, которых Нерон перевел в легионеры, снова сделаться гребцами на флоте; получив их отказ, он приказал подвергнуть их децимации (Suet., Gal., 12, 2). Макрин, если верить тому, что сообщается в его жизнеописании, также прибегал к децимации, подавляя солдатские мятежи. «Он казнил чаще всего каждого десятого, а иногда — каждого сотого, и даже само слово «центезимировать» принадлежит ему, так как он называл себя мягким, когда предавал каждого сотого из тех, которые заслуживали того, чтобы казнить каждого десятого или двадцатого из них» (SHA, Macr., 12, 2; пер. С. П. Кондратьева).
Для IV в. у нас есть одно упоминание Ам-миана, утверждающего, что Юлиан, «следуя древним законам», приказал обезглавить 10 солдат из тех, кто проявил трусость в бою (Amm., R. Gest., XXIV, 3, 2). Впрочем, здесь нет полной уверенности в том, что осуществленную Юлианом меру можно в полном смысле слова считать децимацией. В 408 г. Стилихон объявил взбунтовавшимся солдатам, что император отдал приказ казнить по одному наиболее виновному из каждых 10 солдат (Zos., Hist., V, 31, 2)[28]. Этого оказалось достаточно, чтобы прекратить бунт[29].
Когда античные авторы пишут о децимации, то они представляют ее как очень жестокую, очень древнюю и крайне редко применявшуюся меру наказания. Превращение гражданского ополчения в профессиональную армию, пополнявшуюся в значительной части добровольцами, не способствовало поддержанию прежнего уровня дисциплины, а тем паче частому обращению к наказаниям, предполагавшим смертельный исход. В противном случае это могло бы привести к оттоку потенциальных рекрутов. Поэтому, хотя децимацию никто никогда не отменял и теоретически угроза ее применения существовала постоянно, однако на деле к ней прибегали крайне редко.