Первые дни после его ухода были как туман. Я вставала по утрам, кормила детей, вела Лёву в сад, отвозила Веру на занятия. На работе улыбалась чужим детям, рассказывала сказки, вязала с ними бумажные гирлянды. А сама внутри чувствовала пустоту.

Иногда ловила себя на том, что прислушиваюсь — не щёлкнет ли ключ в замке. Но замок молчал.

Вечерами было тяжелее всего. Дети ложились спать, и наступала тишина. Я садилась на кухне с чашкой чая и смотрела на стул напротив. Раньше он был занят. Теперь — пуст.

В один из вечеров позвонила мама.

— Дочка, как ты там, держишься?

— Держусь, — ответила я и с трудом сдержала слёзы.

— Если надо, приезжай к нам. Мы поможем.

— Мам, спасибо. Я должна сама.

После звонка я впервые позволила себе разрыдаться. До судорог, до боли в груди. Лёва проснулся от моего всхлипа, пришёл босиком, обнял меня.

— Мам, не плачь. Я башню построю, смотри.

Я улыбнулась сквозь слёзы и подумала: ради них я точно выдержу.

На работе коллеги смотрели внимательно. Нина Васильевна однажды тихо сказала:

— Марина Сергеевна, вы стали серьёзнее.

Я лишь кивнула. Что она могла знать?

Через неделю позвонил Олег.

— Как дети?

— Хорошо.

— Я приеду, заберу их в выходные.

— Забирай. Но без твоей… — я не договорила.

— Не начинай, — отрезал он.

В выходные он действительно приехал. Стоял в дверях, вежливо улыбался. Дети кинулись к нему. Я стояла в коридоре и чувствовала, как всё внутри выворачивает.

— Мы в кино, потом в парк, — сказал он.

— Ладно. Только верни вовремя.

Он посмотрел на меня, будто хотел что-то добавить. Но промолчал.

Когда дверь за ними закрылась, я впервые осталась дома одна. Села на диван и поняла: мне не страшно. Тихо. Но не страшно.

И это было первым шагом к новой жизни.