Санкт-Петербург, начало сентября 1817 года. Зимний дворец.

Граф Алексей Петрович Пален стоял в приемной императора, глядя на высокие окна, за которыми моросил дождь. Он вернулся в Петербург три дня назад — после двух лет дипломатической миссии за границей: сначала в Лондоне, затем в Вене. Два года он строил карьеру, заводил полезные знакомства, учился читать чужие мысли по движению бровей. И вот — вернулся, полный надежд. Ему прочили новое назначение, возможно, в Мадрид или Париж. Самые амбициозные говорили о Берлине. Он представлял, как войдет в кабинет императора, доложит о своих успехах, получит похвалу и новый пост.

Он не ждал, что первым делом его вызовет вдовствующая императрица.

Мария Федоровна приняла его в своей личной гостиной — комнате с тяжелыми бордовыми портьерами, множеством икон в золотых окладах и запахом сушеных трав, который смешивался с ароматом ладана. Она сидела в кресле, прямая, как статуя, смотрела своими острыми глазами, которые, казалось, видели не только лицо, но и душу, и все тайны, которые человек пытался спрятать.

— Граф Пален, — сказала она без предисловий. — Я рада, что вы вернулись. У меня к вам дело.

Он поклонился, сохраняя лицо. Ни один мускул не дрогнул.

— Я к вашим услугам, ваше величество.

— Вы не женаты, — сказала она. Это был не вопрос.

— Нет, ваше величество.

— Это хорошо. Есть одна княжна... Шаховская. Анастасия Григорьевна. Вы ее знаете?

Алексей почувствовал, как внутри похолодело. Шаховская. Он знал. Он помнил. Темные волосы, гордая осанка, глаза, которые смотрели сквозь него, как будто он был стеклянным. Он видел ее на балах несколько раз — и каждый раз не мог отвести взгляд. Она была прекрасна той холодной, недоступной красотой, которая манит и отталкивает одновременно, как пропасть, в которую хочется заглянуть, но страшно упасть.

Он хотел подойти, заговорить — но не решился. Дипломат, который не боялся турецких пашей и австрийских канцлеров, боялся подойти к женщине. Потому что она смотрела на него равнодушно, как на пустое место. А он... он не вынес бы еще одного равнодушного взгляда.

— Я видел княжну, ваше величество, — сказал он осторожно. — Несколько раз. На балах.

— Она сейчас в имении, — продолжала императрица, помешивая ложечкой чай в фарфоровой чашке. — Отдыхает после утомительного сезона. Но ей нужно замуж. Вы подходящая партия.

Алексей молчал. Внутри закипало — злость, унижение, отчаяние. Он не хотел жениться по приказу. Он не хотел, чтобы его жизнь решали за него.

— Ваше величество, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я очень ценю вашу заботу, но...

— Но? — Мария Федоровна подняла бровь. — Вы хотите отказаться?

— Я слышал, — осторожно сказал он, чувствуя, как пересыхает во рту, — что княжна... что ее репутация... говорят, она была слишком близка к великому князю Николаю Павловичу...

— Репутация княжны безупречна, — отрезала императрица, и ее голос зазвенел сталью. — Вся эта история — выдумки завистниц. Княжна Шаховская — девушка честная и благородная. Но ее присутствие при дворе в данный момент... нежелательно. Ей нужно выйти замуж. И вы, граф, подходите.

Он молчал, чувствуя, как сжимается горло, как колотится сердце. Он смотрел на императрицу — на ее гладкое, несмотря на возраст, лицо, на ее холодные глаза, на легкую улыбку, которая не предвещала ничего хорошего.

— Вы умный человек, граф, — продолжала Мария Федоровна, понижая голос до доверительного шепота, который был страшнее крика. — Вы знаете, что карьера в дипломатии зависит от благосклонности. Моей благосклонности. Если вы откажетесь, я не смогу больше рекомендовать вас. Ни для Мадрид, ни для Парижа, ни для Берлина. Вы останетесь в Петербурге... или хуже.

Она сделала паузу, давая ему время осознать. Потом добавила, и в голосе ее прозвучала такая сталь, что Алексей невольно выпрямился:

— Кстати, граф, как поживает ваш отец? Я слышала, он все еще в своем имении. Несмотря на все, что было... - она не договорила, но взгляд ее стал ледяным. — Надеюсь, вы не унаследовали его... склонностей. Вас, я смотрю, карьера волнует больше, чем семейные тайны.

Алексей побледнел. Он понял намек. Напомнить ему о заговоре против Павла I — это не просто предупреждение. Это угроза. Это напоминание о том, что его семья — на подозрении, что его отец — опальный заговорщик, и что сам Алексей живет только благодаря тому, что доказал свою лояльность.

— Мой отец, ваше величество, — сказал он с трудом, чувствуя, как каждое слово давит на горло, — давно отошел от дел. Он живет в деревне, занимается хозяйством.

— Отошел, — кивнула императрица. — Но кровь — не вода, граф. Я надеюсь, вы проявите больше... лояльности. Ваш брак с княжной Шаховской будет доказательством вашей преданности.

Она помолчала, давая ему переварить, затем заговорила другим тоном, более деловым:

— И еще, граф. Я надеюсь, вы понимаете, что этот брак должен быть не только на бумаге. Сплетни не должны получить ни малейшего повода усомниться в чести вашей будущей супруги. Вы меня понимаете?

Алексей встретил ее взгляд — острый, непроницаемый. Он понял. Она требовала, чтобы брак был настоящим. Чтобы он не откладывал близость, чтобы не давал повода для сплетен. Иначе все его попытки восстановить честь семьи пойдут прахом.

— Я понимаю, ваше величество, — сказал он, и голос его был пуст, как вымерший дом.

— Вот и хорошо. Князь Григорий Шаховской уже уведомлен. Вы поедете в имение, сделаете предложение. Свадьба должна состояться как можно скорее.

— Когда? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Через две недели. Я пришлю священника. Венчание будет в имении, тихо, без лишних глаз. Чем меньше шума, тем лучше.

Он поклонился, вышел из гостиной и прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. «Что я делаю? — подумал он. — Женюсь на женщине, которую не знаю. Которая, возможно, интриганка. Которая, может быть, действительно крутила роман с великим князем. Которая...»

Он вспомнил ее лицо. Темные глаза, высокомерный изгиб бровей, холодную улыбку. Она смотрела на него тогда, на балу, как на пустое место. А он смотрел на нее. И не мог отвести взгляд.

«Она не интриганка, — подумал он, и это было не знание, а надежда. — Или я не хочу в это верить».

Теперь, стоя в приемной императора, Алексей прокручивал этот разговор в сотый раз. Он не знал, что чувствует — злость, унижение, отчаяние. Все вместе, смешанное в один горький узел.

Дверь кабинета императора открылась, и вышел князь Дмитрий Горчаков — высокий, темноволосый, с чуть заметной хромотой. Они дружили несколько лет, вместе начинали в Коллегии иностранных дел. Горчаков выглядел уставшим, но довольным — как человек, у которого все наконец устроилось.

— Алексей! — Дмитрий расплылся в улыбке и хлопнул друга по плечу. — Ты уже вернулся? Я слышал, тебя после Лондона перевели в Вену. Я думал, ты еще там.

— Был. И в Лондоне, и в Вене, — сухо ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Объездил пол-Европы, чтобы вернуться и узнать, что моя карьера теперь зависит от женитьбы.

Дмитрий присвистнул.

— Вот оно что. Поэтому ты такой мрачный? Неужели все настолько плохо?

— Хуже некуда, — отрезал Алексей.

Дмитрий посмотрел на него внимательно, потом вздохнул и положил руку ему на плечо.

— Слушай, Алеша, — сказал он, переходя на «ты», что было признаком давней дружбы. — Знаешь, я ведь тоже женился не по любви. Фиктивный брак, контракт, чтобы спасти Соню от преследований. Ты ведь сам держал над ней венец, помнишь?

— Помню, — буркнул Алексей. — Ты тогда выглядел не веселее меня.

— А теперь я счастлив, — сказал Дмитрий. — Понимаешь? Сначала было холодно, чуждо, все понарошку. А потом... потом она стала моим миром. Я не знаю, как это объяснить. Может, и тебе повезет. Не зарекайся.

Алексей промолчал. Ему не хотелось говорить о своей свадьбе, о принуждении, об императрице-матери. Но слова Дмитрия застряли в голове.

— Тебе просто повезло, — сказал он наконец.

— Нет, — усмехнулся Дмитрий. — Я просто не боялся рискнуть. А ты? Ты уже видел свою невесту?

— Видел. На балах. Она... гордая. И, кажется, даже не замечает меня.

— Значит, есть к чему стремиться, — подмигнул Дмитрий. — Я сам сначала не замечал Соню. А теперь… сам видишь. Не зарекайся.

Он хлопнул Алексея по плечу и пошел по коридору, но на полпути обернулся:

— Приезжайте с женой в гости, когда обвенчаетесь. София будет рада познакомиться.

Алексей кивнул.

Он остался один. Смотрел на закрытую дверь кабинета императора, на тяжелые портьеры, на золотые вензеля, и думал о том, как быстро рушатся планы. Он хотел строить карьеру, а теперь его женят, как мальчишку. Он хотел свободы, а теперь связан по рукам и ногам.

Но слова Дмитрия застряли в голове: «Не зарекайся...»

Алексей горько усмехнулся. Легко говорить тому, кто женился на женщине, которая его выбрала. А ему досталась та, что смотрит сквозь него.

И все же — почему-то именно ее лицо встало перед глазами.

— Княжна Шаховская, — прошептал он. — Анастасия.

В его голове снова всплыло ее лицо. Гордое, холодное, неприступное. Он вспомнил, как она смотрела на него на балу — мельком, равнодушно. Как будто он был пустым местом. А он смотрел и не мог отвести глаз.

«Что, если она действительно интриганка? — подумал он. — Что, если она и великий князь... что, если она охотилась за титулом, за положением, а теперь вынуждена довольствоваться мной, сыном заговорщика?»

Он оборвал себя. Нельзя думать об этом. Нельзя. Она станет его женой, и он должен будет с ней жить. Лучше сразу настроиться на холодность. Не ждать любви, не надеяться на тепло. Брак по принуждению — это контракт. Он будет выполнять свои обязанности, она — свои. А все остальное не важно.

— Ваше сиятельство, — раздался голос адъютанта. — Император готов вас принять.

Алексей выдохнул, поправил мундир, провел рукой по волосам и шагнул к двери.

Он не знал, что этот брак, начавшийся как контракт, станет для него испытанием. И что он пройдет его — и не сломается.

Но это будет потом.