Имение Шаховских, середина сентября 1817 года.

Анастасия ждала его весь день. С утра она надела простое серое платье из тонкой шерсти — не праздничное, не траурное, а так, будто ничего особенного не происходит. Волосы убрала строго, без единого локона, заколов их черепаховым гребнем. Никаких украшений, кроме маленького крестика на шее. Она не хотела выглядеть невестой. Она не чувствовала себя невестой.

Отец ходил по гостиной, нервно теребя цепочку часов. Мать сидела в кресле, бледная, сжав руки, и изредка бросала на Анастасию взгляды, полные жалости и вины. Сергей должен был приехать позже — в полку не отпускали, сказал, что прибудет накануне венчания.

— Настя, — сказала Елена Николаевна, — может быть, ты наденешь другое платье? Это слишком... просто. Гость может подумать...

— Это платье подходит для приема гостей, — холодно ответила Анастасия. — А он гость. Не более.

— Он твой жених, — тихо сказала мать, и в голосе ее прозвучала боль.

— Он граф Пален, который приехал делать предложение, потому что императрица приказала. Это разные вещи, мама.

Княгиня не нашлась, что ответить. Только вздохнула и отвернулась.

В полдень у ворот послышался стук копыт и скрип колес. Анастасия подошла к окну, выглянула — карета, двое верховых с факелами (хотя было еще светло, по традиции). Из кареты вышел мужчина в темно-синем сюртуке, высокий, темноволосый. Она не разглядела лица — только фигуру, прямую, напряженную, как струна. Он задержался на мгновение, поправил шейный платок (белый, накрахмаленный, безупречный), потом решительно направился к крыльцу.

Сердце Анастасии колотилось, но она не подала виду. Отошла от окна, села на диван, сложила руки на коленях.

Через минуту дворецкий объявил:

— Граф Алексей Петрович Пален.

Он вошел. Анастасия подняла глаза. Высокий, да. Темные волосы, зачесанные назад, но одна непослушная прядь падала на лоб — жест, который она потом запомнит. Зеленые глаза — холодные, тяжелые, как у человека, который привык взвешивать каждое слово. Вблизи он казался старше, чем на балах — морщинки у глаз, жесткая складка у губ, легкая тень небритости на подбородке. Он поклонился отцу, поцеловал руку матери (коротко, сухо, едва коснувшись губами), затем повернулся к Анастасии.

— Княжна, — сказал он, и голос его был ровным, безликим, как у человека, который читает вслух чужое письмо.

— Граф, — ответила она, чуть склонив голову.

Они смотрели друг на друга секунду, может быть, две. Его глаза — зеленые, глубокие — скользнули по ее лицу, задержались на крестике, потом на платье, потом отступили. Он не улыбнулся. Она тоже.

Отец пригласил всех к столу. Обед прошел в тяжелом молчании. Подавали уху, жареную телятину, грибы в сметане, домашние соленья. Анастасия не чувствовала вкуса. Отец говорил о погоде, о дорогах (какие ухабы, лошадь чуть не сломала ногу), о ценах на хлеб (в этом году урожай плохой, мука подорожала). Алексей отвечал односложно, вежливо, но без тепла, иногда поправлял салфетку или делал глоток вина. Анастасия не поднимала глаз от тарелки. Она чувствовала его взгляд — время от времени он смотрел на нее, и каждый раз это было как укол булавкой.

После обеда отец предложил пройти в гостиную. Там, когда мать разливала чай из серебряного самовара (подарок покойной императрицы Екатерины), князь Григорий кашлянул и начал:

— Граф, вы, кажется, хотели обсудить... одно дело.

— Да, — сказал Алексей. Он поставил чашку, посмотрел на отца, потом на Анастасию. — Княжна, позволите говорить прямо?

— Позволяю, — ответила она, чувствуя, как внутри все сжимается.

— Я приехал просить вашей руки, — сказал он. — Наш брак будет выгоден обеим сторонам. Моя карьера... и ваше положение при дворе. Я понимаю, что это не романтическое предложение, но я не умею говорить красиво.

Он не сказал «я вас люблю». Не сказал «вы мне нравитесь». Даже не сказал «я буду заботиться о вас». Просто — «выгоден обеим сторонам». Анастасия почувствовала, как внутри поднимается горечь, но не позволила себе ни слова.

— Я согласна, — сказала она. — Вы знаете, что я согласна. У меня не было выбора, как и у вас.

Наступила тишина. Мать всхлипнула, прижала платок к губам. Отец сжал кулаки, так что побелели костяшки. Алексей сидел неподвижно, как статуя, только пальцы его чуть дрожали.

— Тогда... - начал отец.

— Через неделю, — сказал Алексей. — Венчание в церкви имения. Ее величество императрица-мать пришлет священника и все необходимое. Я приеду за день до церемонии.

Он встал, поклонился.

— Я не буду задерживаться. Дела в Петербурге. Прощайте.

Анастасия встала, сделала книксен.

— Прощайте, граф.

Он посмотрел на нее — долгий, тяжелый взгляд. Что-то мелькнуло в его зеленых глазах — то ли боль, то ли злость, то ли надежда. Но он ничего не сказал. Повернулся и вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Отец пошел провожать. Мать осталась, сжимая платок.

— Настя, — сказала она. — Ты уверена? Может быть, еще не поздно...

— Мама, — ответила Анастасия, — меня никто не спрашивал. И никогда не спросит.

Она вышла из гостиной, поднялась к себе, закрыла дверь и прислонилась к косяку. Внутри было пусто.

— Через неделю, — прошептала она. — Я стану графиней Пален.

Она не знала, что этот брак будет не контрактом, а испытанием. И что она пройдет его — не сломается.