Санкт-Петербург, середина июня 1817 года. Особняк Шаховских на Английской набережной.

Анастасия возвращалась из Царского Села с тяжелым сердцем. Последние недели при дворе стали невыносимыми. Императрица Елизавета Алексеевна, прежде всегда ласковая, теперь говорила с ней сухо, коротко, избегала смотреть в глаза. Анастасия чувствовала — это не ее воля. Кто-то давил на императрицу, кто-то внушал ей, что фрейлина Шаховская — persona non grata, что ее присутствие рядом нежелательно.

Но кто? Мария Долгорукова вела себя странно: то подходила с приторными улыбками и сочувственными вздохами, то исчезала на несколько дней, а потом появлялась с видом победительницы, пахнущая новыми духами и новыми сплетнями. Анастасия пыталась поговорить с ней откровенно, но Мария отделывалась шутками и переводила разговор на другое.

— Ты что-то скрываешь, — сказала ей Анастасия однажды, когда они остались вдвоем в комнате для фрейлин. За окном шел дождь, и капли барабанили по стеклам, создавая ощущение замкнутости, почти клетки.

— Я? — Мария округлила глаза, изображая невинность. — Что ты, Настя. У меня нет от тебя секретов.

— Лжешь, — спокойно ответила Анастасия, глядя ей прямо в глаза.

Мария обиженно поджала губы, схватила свой ридикюль и вышла, хлопнув дверью. Анастасия смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри нарастает тревога — глухая, тяжелая, как предгрозовой воздух.

Сегодня, вернувшись домой, она застала родителей в странном состоянии. Отец, князь Григорий Павлович, сидел в кабинете, запершись, и не выходил даже к обеду. Мать, княгиня Елена Николаевна, ходила по гостиной, теребя платок, и на вопросы отвечала односложно. В гостиной пахло сушеной мятой и лавандой — мать всегда клала эти травы в шкафы, чтобы отогнать моль, но сейчас запах казался удушливым.

— Что случилось? — спросила Анастасия, снимая шаль и перчатки.

— Ничего, — ответила мать, не глядя на нее. — Отец устал. Не тревожь его.

Анастасия не поверила. Но спрашивать дальше не стала — знала, что родители скажут, когда будет нужно.

Она поднялась к себе, села у окна и стала смотреть на Неву. Вода была серой, свинцовой, небо — низким и влажным. На том берегу едва виднелись очертания Петропавловской крепости, и Анастасии вдруг подумалось, что она чувствует себя как в тюрьме — только стены у этой тюрьмы бархатные, а решетки — золотые.

Князь Григорий Павлович Шаховской был человеком старой закалки. Ему было под шестьдесят, но он держался прямо, носил сюртук по последней моде (темно-синий, от лучшего портного на Невском, пятьдесят рублей за пошив) и не позволял себе ни седины в волосах (подкрашивал хной), ни расслабленности в манерах. Он служил в Коллегии иностранных дел — с недавнего времени министерстве — и имел чин действительного статского советника, что приравнивалось к генеральскому. Его уважали, к его мнению прислушивались, но он никогда не был в ближнем кругу императрицы-матери. И это, возможно, спасло его — или, наоборот, сделало уязвимым.

Сегодня утром его вызвала сама Мария Федоровна.

Он поехал во дворец, думая, что речь пойдет о делах — может быть, о каком-то дипломатическом поручении, о поездке в Вену или о торговом договоре с Англией. Но разговор пошел совсем о другом.

Вдовствующая императрица приняла его в своей личной гостиной — комнате с тяжелыми бордовыми портьерами, множеством икон в золотых окладах и запахом сушеных трав, который смешивался с ароматом ладана. Она сидела в кресле, прямая, как статуя, смотрела своими острыми, ничего не упускающими глазами — глазами, которые видели смерть мужа, воцарение сына и Наполеона, спалившего Москву.

— Князь, — сказала она после обмена любезностями, — я хочу поговорить с вами о вашей дочери.

Князь Григорий внутренне напрягся, но внешне сохранил спокойствие. Только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались.

— О Анастасии, ваше величество?

— Да. Она — прекрасная фрейлина, умная, воспитанная. Императрица Елизавета Алексеевна очень ценит ее. Я тоже ценю.

— Мне приятно это слышать, ваше величество.

— Однако, — Мария Федоровна сделала паузу, взяла с подноса чашку с чаем, отпила глоток и поставила обратно. Звякнул фарфор. — Ее присутствие при дворе в данный момент... нежелательно.

Князь Григорий почувствовал, как холод пробежал по спине, будто кто-то открыл окно в январскую стужу.

— Нежелательно? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Простите, ваше величество, я не совсем понимаю.

— Я буду говорить прямо, — сказала императрица-мать, и ее голос зазвенел сталью. — Великий князь Николай Павлович... замечает вашу дочь. Чаще, чем следовало бы. Вы понимаете, о чем я?

Князь Григорий молчал. Он понимал. И ему становилось страшно — по-настоящему, глубоко, так, как не было страшно даже в двенадцатом году, когда французы шли на Москву.

— Предстоящая помолвка с прусской принцессой — дело государственной важности, — продолжала Мария Федоровна, понижая голос до доверительного шепота, от которого делалось еще жутче. — Ничто не должно омрачить этот союз. Никакие слухи, никакие сплетни, никакие... лишние взгляды. Поэтому я считаю, что вашей дочери будет полезно отдохнуть от придворной жизни. Съездить в имение, проветриться. До завершения брачных переговоров.

— На сколько? — спросил князь Григорий, чувствуя, как горло перехватывает, будто он проглотил колючку.

— На неопределенный срок, — ответила императрица-мать. — Мы дадим знать, когда она сможет вернуться.

Она не сказала «опала». Она сказала «отдохнуть». Но князь Григорий знал, что это одно и то же. Он видел, как «отдыхали» другие фрейлины, которых отправляли в деревню, — некоторые не возвращались годами, а некоторые не возвращались никогда.

Он поклонился, поблагодарил за заботу и вышел. В коридоре он остановился, прижался лбом к холодной стене — мраморной, с золотыми прожилками, — и закрыл глаза. Он был в ярости — на себя, на императрицу-мать, на эту несправедливость. Но он был бессилен.

Вернувшись домой, он заперся в кабинете и не выходил несколько часов. Княгиня Елена, его жена, тихо постучалась, вошла, села напротив. Ее лицо было бледным, руки дрожали.

— Что сказала императрица? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Настя должна уехать, — сказал он глухо, не глядя на жену. — В имение. На неопределенный срок.

— За что?

— За то, что великий князь смотрит на нее. Не она на него — он на нее. Но виновата, как всегда, женщина.

Княгиня Елена побледнела еще сильнее и схватилась за спинку стула.

— Это несправедливо.

— Я знаю. Но мы не можем ослушаться. Если мы ослушаемся, хуже будет всем. Насте, нам, Сергею. Императрица-мать не прощает неповиновения. Ты помнишь, что было с князем Завадским, когда он отказался выдать дочь за нужного жениха? Ссылка в Сибирь. Имущество конфисковано.

Они сидели молча, глядя друг на друга. В комнате было тихо, только часы с кукушкой тикали на стене и где-то на кухне звенела посуда.

— Когда? — спросила княгиня Елена.

— Чем скорее, тем лучше. Скажем, через неделю. Для вида — будто она сама решила отдохнуть.

— А как же двор? Что скажут?

— Скажут, что она устала. Что у нее слабое здоровье. Что доктор прописал деревенский воздух. Люди поверят. Или сделают вид, что поверили.

Княгиня Елена заплакала — тихо, вытирая слезы кончиком платка. Князь Григорий обнял ее за плечи, но ничего не сказал. Утешать было нечем.

Вечером того же дня князь Григорий вызвал Анастасию в кабинет.

Она вошла, чувствуя недоброе. Отец сидел за столом, перед ним лежали бумаги, но он не смотрел на них. Он смотрел на нее — серьезно, даже сурово, но в глазах его стояла боль, которую он не мог скрыть.

— Садись, Настя, — сказал он, указывая на стул.

Она села, сложила руки на коленях. В кабинете пахло табаком и старыми книгами — запах, который она помнила с детства.

— Ты должна уехать, — сказал он без предисловий. — В имение. На время.

Анастасия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ожидала чего-то подобного — но услышать это было все равно что удар под дых.

— Зачем? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось?

— Ничего. Просто так нужно. Ты устала, тебе надо отдохнуть. Сезон был трудным.

— Это приказ? — спросила она, глядя отцу прямо в глаза. — Императрицы?

Отец помолчал. Потом сказал, и каждое слово давалось ему с трудом:

— Это просьба. Которую мы не можем проигнорировать.

Анастасия поняла. Не сразу, но поняла. Это была опала. Завуалированная, прикрытая заботой, но опала. Ее выгоняют из дворца, как ненужную вещь, потому что она — помеха для помолвки.

— Из-за великого князя? — спросила она тихо, чувствуя, как внутри поднимается горечь, смешанная со злостью.

Отец не ответил. Но его молчание было красноречивее слов.

— Я не делала ничего дурного, — сказала она, и в голосе ее впервые за вечер прозвучали резкие ноты. — Я не искала его внимания. Я просто выполняла свои обязанности. Я стояла у колонны, как все. Я подняла платок, потому что он упал. И все.

— Я знаю, — сказал отец. — Но это не имеет значения. Имеет значение только то, что говорят. А говорят, что ты слишком заметна.

— Кто говорит?

Отец помолчал, потом ответил нехотя:

— Разные люди. Во-первых, Мария Долгорукова. Она распускает слухи, будто ты намеренно привлекаешь внимание великого князя. Ее слова дошли до императрицы-матери.

— Мария! — Анастасия почувствовала, как гнев поднимается внутри. — Я так и знала! Она всегда завидовала, всегда плела интриги…

— Не только она, — перебил отец, и голос его стал жестче. — Есть и другие. Ты помнишь, кто стоял рядом с великим князем на балу? Адлерберг и Вяземский, его ближайшие друзья. Они при дворе выполняют особую роль — замечают, на кого он смотрит, и сообщают тем, кому положено. Они обратили внимание императрицы-матери на то, что Николай Павлович выделяет тебя среди других фрейлин.

Анастасия замерла. Вспомнила тот бал — кивок Адлерберга, усмешку Вяземского, их переглядывания.

— И что же я сделала? — спросила она глухо. — Просто стояла?

— Ты ничего не делала, — сказал отец. — Но при дворе достаточно одного взгляда. Императрица-мать решила убрать возможную помеху. Мария подлила масла в огонь своими сплетнями, а Адлерберг с Вяземским подтвердили: да, великий князь на нее смотрит. Этого хватило.

— И теперь меня ссылают, как ненужную вещь.

— Не ссылают, — поправил отец, но в голосе его не было уверенности. — Отправляют в имение отдохнуть. На время.

— Надолго?

— Не знаю, — честно ответил он. — Будем надеяться, что не навсегда.

Анастасия встала. Хотела спорить, кричать, но поняла — бесполезно.

— Мария… и эти двое… — она не договорила.

— Мария — из зависти, — сказал отец. — А Адлерберг с Вяземским… они просто делают свою работу. Для них ты не человек, а объект наблюдения. Не вини их. Вини двор.

Она вышла из кабинета, закрыла дверь и прислонилась к стене. Внутри все кипело. Слезы подступали к горлу, но она не позволила себе заплакать. Не сейчас. Не здесь.

Она поднялась к себе, села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. «Меня выгоняют, — думала она. — Как собаку. Потому что какой-то великий князь посмотрел в мою сторону. Я даже не хотела этого. Я ничего не делала».

Через три дня она уехала в имение. Отец не провожал — был занят. Мать плакала на крыльце, махала платком. Сергей служил и не мог приехать проститься — он был в карауле в Петергофе. Анастасия сидела в карете одна, смотрела на проплывающие за окном березы, на поля, на деревни, на крестьян, которые кланялись, когда проезжала барская карета. И думала о том, как несправедлива эта жизнь.

«Я ничего не сделала, — думала она. — Я просто жила. Я просто была собой».

Но, видимо, этого было слишком много.