Имение Шаховских, Тверская губерния, середина июля 1817 года.

Дорога от Петербурга до имения заняла три дня. Анастасия почти не смотрела в окно — зачем? За окном были все те же леса, поля, деревни, которые она знала с детства. Березовые рощи сменялись еловыми, поля — перелесками, деревни — усадьбами. Но сейчас они казались ей чужими, как будто она ехала не домой, а в ссылку.

Карета покачивала, и она сидела, уткнувшись в угол, накрывшись пледом из верблюжьей шерсти (мать сунула в дорогу, чтобы не замерзла), и смотрела в одну точку. Внутри было пусто. Не боль — пустота. Такое случалось с ней после сильных потрясений: мир терял цвет, звуки становились приглушенными, и она чувствовала себя не живой, а какой-то тенью.

«Я ничего не сделала, — повторяла она мысленно, как молитву. — Я просто служила. Я просто была собой».

Но этого оказалось достаточно, чтобы ее изгнали.

Имение встретило ее тишиной.

Старый дом, построенный еще при Екатерине, стоял на высоком берегу реки Тверцы. Березовая аллея, пруд с кувшинками, флигель для гостей, конюшня на двадцать лошадей — все было знакомым, родным, но сейчас казалось чужим, как будто она попала в декорации к чужой жизни. Анастасия вошла в дом, поднялась в свою комнату — ту самую, где жила девочкой, — и села на кровать.

Комната была нетронутой: белые занавески с кружевами, старый комод красного дерева, книги на полке (Вальтер Скотт, мадам де Сталь, томик Парни), на стене — акварельный портрет матери, написанный неизвестным художником. Анастасия провела рукой по подоконнику — ни пылинки. Мать писала, чтобы все приготовили.

— Ваше сиятельство, — в дверях стояла старая нянька, Агафья, с морщинистым лицом, добрыми глазами и руками, пахнущими пирогами. — Вы бы поели. Дорога долгая. Я тут щей сварила, пирожков с капустой напекла.

— Не хочу, — ответила Анастасия.

— А надо. Силы нужны.

— Для чего?

Агафья не нашлась, что ответить. Вздохнула, перекрестилась и вышла.

Анастасия легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Ей было двадцать два года. Она была умна, красива, знатна. И она была изгнана из того мира, где выросла, — за то, что на нее посмотрел великий князь.

«Это несправедливо», — думала она. Но что толку?

Дни в имении тянулись медленно, как патока. Анастасия вставала поздно, когда солнце уже стояло высоко, завтракала одна в большой столовой, где портреты предков смотрели на нее с укоризной, гуляла по парку (листья на березах начинали желтеть, и ветер срывал их, кружа в воздухе), читала — или делала вид, что читала. Она писала письма: императрице Елизавете Алексеевне (короткое, сухое, с выражением благодарности за службу и надеждой на скорое возвращение), Марии (вежливое, ничего не значащее, с пожеланиями здоровья), брату Сергею (теплое, но сдержанное — она не хотела показывать, как ей плохо). Ответов не было — или они приходили такие же пустые, как ее письма.

Только от Марии пришло одно — странное, короткое, написанное на дорогой бумаге с золотым обрезом: «Отдыхай, подруга. Скоро все наладится». Анастасия не поверила. Что-то было не так. Мария не могла желать ей добра — слишком много колкостей, слишком много зависти.

Она не знала, что через две недели получит другое письмо — то, которое перевернет все.

Письмо пришло с оказией — через верного человека, которого Анастасия не знала. Старый слуга, кучер с соседней усадьбы, привез конверт без обратного адреса, сказал, что велено передать лично в руки, и уехал, подняв облако пыли.

Анастасия разорвала конверт дрожащими руками.

Почерк был Марии — мелкий, с наклоном, с кудрявыми завитками, которые она всегда выводила с особым тщанием. Но тон... тон был таким, какого она никогда не слышала. Насмешливым, злым, торжествующим. Слова впивались в бумагу, как иглы.

«Настя, дорогая! Как ты там, в своей глуши? Надеюсь, тебе нравится? А у нас тут весело. Свадьба отгремела. Великий князь теперь смотрит только на свою жену. Все забыли, что ты существовала. А ты думала, что ты умнее всех? Думала, что он тебя заметил? Он заметил, да. И матушка-императрица решила убрать соперницу. Ты опасна была для этого брака. Теперь ты поняла? Ты никто. Ты ничто. Прощай, подруга. Надеюсь, тебе понравится в деревне. М.Д.

Анастасия перечитала письмо три раза. Сначала не поверила — показалось, что это дурная шутка. Потом поверила — холодок пополз от затылка вниз по спине. Потом внутри все сжалось в холодный, тугой ком, который не давал дышать.

Это была не просто насмешка. Это было предательство. Мария, ее подруга (если их вообще можно было назвать подругами), ее соперница — она доносила, она плела интриги, она добилась ее изгнания. А теперь еще и глумилась.

Анастасия сидела неподвижно, сжимая письмо в кулаке, так что ногти впились в ладонь. Она не плакала. Она смотрела на догорающую свечу (в комнате уже смеркалось, и Агафья зажгла огонь) и чувствовала, как внутри умирает что-то важное. Надежда на справедливость. Вера в то, что правда восторжествует. Остатки доверия к людям.

«Конец, — подумала она. — Этой жизни конец».

Она не позвала отца. Не написала ответа. Она просто спрятала письмо в шкатулку (в ту самую, где лежали засохшие цветы и старая брошь матери) и легла спать. Ей снился Петербург — бальный зал, огни, музыка. И Мария, которая улыбалась и махала ей рукой, а потом оборачивалась и шептала что-то императрице-матери.

Проснулась она с твердым убеждением: здесь, в России, ей жизни больше нет. Что бы ни случилось дальше, она не вернется в этот мир. Или вернется, но уже другой.