Санкт-Петербург, середина июня 1817 года. Царское Село.

После приезда принцессы Шарлотты двор переехал в Царское Село. Там было прохладнее, чем в душном Петербурге, и императрица Елизавета Алексеевна чувствовала себя лучше среди старых парков и тихих аллей. Анастасия любила это время — лето, зелень, запах лип и скошенной травы. Но в этом году что-то было не так.

Она не могла объяснить, что именно. Просто воздух стал тяжелее, взгляды — острее, шепот — длиннее. За ее спиной то и дело слышались обрывки фраз:

-...говорят, великий князь...

-...а она все вертится...

-...матушка-императрица недовольна....

Анастасия старалась не обращать внимания, но осадок оставался. И Мария... Мария изменилась.

Раньше Анастасия знала ее как открытую, болтливую, иногда завистливую, но предсказуемую. Теперь же Мария то и дело бросала странные взгляды, говорила двусмысленные фразы, а иногда — исчезала на несколько часов, а потом появлялась с сияющим лицом, но не объясняла, где была. От нее пахло духами, которых Анастасия раньше не замечала — дорогими, французскими, с нотами иланг-иланга.

— Ты сегодня какая-то странная, — сказала Анастасия однажды, когда они сидели в комнате для фрейлин и разбирали почту. За окном шумел ливень, капли барабанили по стеклам, и в комнате было сумрачно, хотя время близилось к полудню.

— Я? — Мария подняла брови с притворным удивлением. — Вовсе нет. Это ты задумчивая. Все думаешь о великом князе?

— Не говори глупостей, — отрезала Анастасия, откладывая в сторону письмо от какой-то провинциальной помещицы. — Я думаю о своих обязанностях. Императрица сегодня была слаба, весь день пролежала с мигренью.

— Конечно, о них, — усмехнулась Мария, подкручивая локон. — Только о них. А то, что великий князь вчера на прогулке трижды взглянул в твою сторону — это тоже обязанности?

— Он смотрел на всех, — сказала Анастасия, хотя внутри кольнуло. Она помнила тот взгляд — быстрый, колючий, как укол булавки. — Не выдумывай.

— Как хочешь, — пожала плечами Мария и снова углубилась в письмо.

Анастасия не стала спорить. Но осадок остался.

При дворе тем временем все шло к помолвке. Императрица-мать Мария Федоровна сама руководила приготовлениями — выбирала дату (остановились на 1 июля), обсуждала церемонию, проверяла списки гостей. Анастасия помогала Елизавете Алексеевне, которая, как всегда, была тиха и покорна, но в ее глазах читалась грусть. Слишком много воспоминаний, слишком много боли.

Принцесса Шарлотта оказалась милой девушкой — она быстро учила русский язык (занималась по три часа каждый день с учителем из Московского университета), старалась угодить всем, но иногда по ночам плакала. Анастасия слышала это от одной из немецких фрейлин, той самой, светловолосой и серьезной, которую Мария высмеивала. Ее звали баронесса Каролина фон Функ, и она была молчалива, но не глупа. Анастасия несколько раз ловила ее взгляд — внимательный, изучающий, но без злобы. Они даже перебросились парой фраз, когда принцесса была занята с великим князем.

— Ваша принцесса тоскует? — спросила Анастасия по-французски, когда они стояли в коридоре в ожидании, пока Елизавета Алексеевна закончит разговор с Марией Федоровной.

— Она привыкнет, — ответила Каролина с легким немецким акцентом. — Как и все мы. Россия — большая страна, но холодная.

— Вы тоже тоскуете? — Анастасия посмотрела на нее внимательно.

Каролина промолчала. Но Анастасия заметила, как она смотрит в сторону офицеров — туда, где иногда стоял ее брат Сергей. Кажется, у Каролины были свои причины тосковать. Анастасия не стала расспрашивать — не ее дело.

В середине июня состоялась большая прогулка в Царскосельском парке. Императорская семья, приближенные, фрейлины — все шли по аллеям, любуясь прудами и павильонами. Анастасия шла в свите императрицы, стараясь держаться незаметно, почти сливаясь с тенью лип. Великий князь Николай Павлович был рядом с принцессой Шарлоттой — подавал ей руку, помогал перейти мостик, показывал старые дубы, посаженные еще при Елизавете Петровне. Они выглядели влюбленными — или почти влюбленными. Шарлотта улыбалась, и в ее улыбке появлялось что-то теплое, почти домашнее.

Анастасия не смотрела на них. Она смотрела под ноги, на золотой песок дорожек, и думала о своем. О том, что мать писала из имения — отец кашляет по ночам, доктор прописал ему покой и теплое молоко с медом. О том, что Сергей редко бывает дома, все в полку, и она беспокоится за него — в гвардии сейчас неспокойно, солдаты ропщут, офицеры пьют и дерутся. О том, что ей самой уже двадцать два года, а она все еще не замужем.

Вдруг впереди произошло замешательство. Великий князь остановился, наклонился — выронил платок. Белый батистовый платок с вензелем — «Н» под короной — упал на песок. Он хотел поднять его сам, но в это время принцесса что-то сказала, отвлекая его, и он повернулся к ней.

Анастасия оказалась ближе всех. Она машинально наклонилась, подняла платок и протянула великому князю.

— Ваше высочество, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он повернулся. Их взгляды встретились.

В его глазах — холодных, внимательных, голубых, как невский лед на солнце, — она увидела на секунду что-то такое, что заставило ее сердце замереть. Не интерес — нет. Узнавание. Или, может быть, вопрос. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — или будто давно не видел и пытался вспомнить, откуда знает это лицо.

— Благодарю, княжна, — сказал он, принимая платок.

Он отвернулся, подал руку принцессе и пошел дальше. Все заняло не больше нескольких секунд. Но Анастасия почувствовала, как кто-то смотрит на нее со стороны.

Мария.

Она стояла в нескольких шагах, и ее глаза были холодны, как зимняя Нева. В них не было злобы — было что-то похуже. Торжество.

Прогулка продолжалась. Анастасия шла, стараясь не думать о случившемся. Но внутри все дрожало.

Вечером, когда фрейлины собирались в общей гостиной (большая комната с зелеными шелковыми обоями, мягкими диванами и камином, в котором потрескивали березовые дрова), Мария подошла к ней с чашкой чая и приторной улыбкой.

— Ты сегодня была в центре внимания, — сказала она, присаживаясь рядом на оттоманку. От нее пахло иланг-илангом.

— Я просто подняла платок, — ответила Анастасия, отодвигаясь на полвершка. — Любой бы на моем месте.

— Любой, но подняла ты, — возразила Мария, делая глоток чая. — Ты слишком часто попадаешься ему на глаза, Настя. Сначала бал, потом платок. А завтра что? Упадешь в обморок у его ног? Или, может быть, «случайно» встретишься с ним в парке?

— Ты говоришь глупости, — сказала Анастасия, чувствуя, как внутри закипает гнев. — У меня нет никаких видов на великого князя. И у него на меня — тем более. Он жених, Мария. Через месяц он обручится с принцессой.

— Конечно, нет, — мягко сказала Мария, ставя чашку на блюдце. — Я просто переживаю за тебя. Ты же знаешь, как строга матушка-императрица. Не дай бог, кто-то подумает, что ты строишь глазки ее сыну.

— Никто не подумает.

— Уже подумали, — сказала Мария, и в голосе ее прозвучала сталь. Она встала, одернула юбки и, прежде чем уйти, добавила через плечо: — Береги себя, Настя. Двор не прощает ошибок.

Анастасия осталась одна. Она смотрела на остывший чай, на пляшущие в камине языки пламени, на длинные тени, которые ложились на паркет. Что-то было не так. Мария не просто сплетничала — она что-то задумала. Но что?

Она не знала. Она не хотела знать. Она хотела только одного — чтобы все это кончилось. Чтобы помолвка состоялась, чтобы великий князь женился, чтобы все забыли о ее существовании.

Но в глубине души она чувствовала — это только начало.

Ночью ей приснился сон. Она стояла на балу, одна, и все смотрели на нее. Великий князь шел к ней, протягивал руку, но кто-то хватал ее за плечо и оттаскивал назад. Она просыпалась в холодном поту, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце.

«Это просто сон», — говорила она себе. — «Просто сон».

Но тревога оставалась.