Санкт-Петербург, июнь 1817 года. Зимний дворец.

Лето пришло в Петербург внезапно — после затяжной холодной весны воздух вдруг стал теплым, и Нева заблестела под солнцем, как голубая лента с серебряной рябью. Но в залах Зимнего дворца все равно было прохладно — толстые стены хранили весеннюю свежесть, — и Анастасия, стоя в свите императрицы, чувствовала, как мурашки бегут по спине: то ли от холода, то ли от волнения.

Сегодня прибывала прусская принцесса Шарлотта.

Слухи о ней ходили уже несколько месяцев. Говорили, что она красива, молода, образованна, что играет на фортепиано, читает в подлиннике Шекспира и уже осваивает русский язык. Говорили, что ее выбрала сама императрица-мать Мария Федоровна, которая хотела для своего любимого сына невесты из немецкого дома. Говорили, что великий князь Николай Павлович сам ездил в Берлин, чтобы увидеть ее, и остался доволен — видел ее портрет (писанный кистью придворного живописца за тысячу рублей), а после личной встречи, поговаривали, кивнул и сказал: «Она подходит». Анастасия слушала эти сплетни с равнодушием — какое ей дело до чужих невест? — но сегодня, когда час встречи приблизился, она почувствовала странное напряжение, которое не могла объяснить даже себе.

«Наконец-то все отвлекутся от меня, — подумала она, поправляя кружево на рукаве. — Свадьба, принцесса, великий князь… Я стану невидимкой. Как и хотела».

Утреннее солнце заливало тронный зал, отражаясь в золоте лепнины и хрустале люстр. Каждая люстра весила не меньше трех пудов, и в них горели сотни свечей — хотя за окнами был день, по этикету полагалось освещение. Анастасия стояла среди фрейлин, в своем парадном платье — бледно-голубом, с жемчужной вышивкой, — и ждала. Рядом, как всегда, маячила Мария Долгорукова, сверкая новыми бриллиантами (отец расщедрился к сезону, потратив, поговаривали, не меньше трех тысяч рублей) и бросая быстрые взгляды на входные двери.

— Слышала, у нее с собой целый штат, — шепнула Мария, наклоняясь к уху Анастасии так близко, что та почувствовала запах розовой воды. — Фрейлины, камер-юнгферы, даже свой парикмахер. Говорят, она привезла двадцать сундуков с платьями.

— Принцессе положено, — спокойно ответила Анастасия, не поворачивая головы.

— Положено, — передразнила Мария, поигрывая веером. — А ты все такая же правильная, Настя. Неужели тебе не любопытно? Ведь она может стать нашей императрицей, если Николай взойдет на престол. А он взойдет — Александр бездетен, Константин… ты знаешь, какой Константин.

— Любопытно, но я не показываю вида, — ответила Анастасия. — Советую и тебе сдерживать язык. При дворе лишнее слово может стоить карьеры.

Мария фыркнула, но спорить не стала. Анастасия заметила, как она переминается с ноги на ногу — новые атласные туфельки, видимо, жали.

Вдали послышался церемониймейстерский жезл — три удара об пол, — потом стук каблуков, шепот, шорох платьев. Двери распахнулись.

Принцесса Шарлотта вошла в зал под руку с братом, принцем Вильгельмом. Она была молода — всего девятнадцать лет, на два года младше Анастасии, — и выглядела именно так, как описывали: высокая, стройная, с тонкими чертами лица и большими выразительными глазами, цвет которых менялся от серого до голубого в зависимости от освещения. Ее платье было белым, с жемчужной вышивкой, в стиле ампир — с завышенной талией и короткими рукавами-фонариками, — и она держалась с достоинством, но в глазах читалась робость. Чужая страна, чужой язык, чужие люди — Анастасия узнала эту робость, потому что сама ее не раз испытывала, когда впервые приехала ко двору из провинциального имения.

За принцессой шла свита — несколько дам в строгих немецких платьях, без лишних украшений, с гладко зачесанными волосами. Анастасия заметила среди них молодую девушку — светловолосую, с серьезным, почти суровым лицом, одетую скромнее других. Та шла чуть позади, сжимая в руках маленький ридикюль из черной кожи, и смотрела прямо перед собой с таким выражением, будто решала сложную математическую задачу.

— Посмотри на этих немок, — шепнула Мария, пряча улыбку за веером из слоновой кости. — Такие чопорные, точно аршин проглотили. И платья у них — как у гувернанток.

— Тише, — предостерегла Анастасия. — Зачем тебе враги с первого дня?

— А эта, — Мария кивнула в сторону светловолосой девушки, — наверно, стихи пишет. Или письма домой о том, как дики русские нравы. Я слышала, ее зовут баронесса Каролина фон Функ. Представляешь — фон Функ! Смешная фамилия.

Анастасия не ответила. Она смотрела на принцессу, которая сейчас делала реверанс перед императрицей Елизаветой Алексеевной. Та, в свою очередь, протянула ей руку и сказала несколько слов по-французски — приветственных, теплых. Шарлотта ответила с легким акцентом, и Анастасия заметила, как дрожат ее пальцы, сжимающие веер. «Бедная девочка, — подумала Анастасия. — Она не знает, что ее ждет. Русский двор — это не Берлин. Здесь даже стены дышат интригами».

Император Александр Павлович подошел к принцессе, поцеловал ей руку (церемониальное прикосновение губами к тыльной стороне ладони, не больше), сказал что-то любезное о Пруссии и о том, как он рад видеть «прекрасный цветок среди петербургских роз». Шарлотта улыбнулась — робко, но искренне, и на мгновение ее лицо потеряло напряженность. Потом ее повели знакомиться с великими князьями.

Великий князь Николай Павлович ждал в стороне, в белом гвардейском мундире, с голубой андреевской лентой через плечо. Он был сама невозмутимость — ни тени волнения на красивом, правильном лице, — но Анастасия, стоявшая достаточно близко, заметила, как блеснули его глаза, когда он увидел принцессу. Не то чтобы страсть — скорее любопытство, смешанное с облегчением. «Она не уродина, — могло читаться в его взгляде. — С ней можно будет жить».

Он поклонился, сказал что-то по-французски — Анастасия не расслышала слов, но увидела, как Шарлотта покраснела и опустила глаза. Он взял ее руку, поднес к губам, и в этом жесте было что-то большее, чем просто церемония. Анастасия вдруг почувствовала себя лишней, как будто подглядывала за чужой тайной.

— Смотри, как смотрит, — снова шепнула Мария. — Влюбился, как мальчишка. А говорят, он холоден как лед.

— Он жених, — ответила Анастасия. — Ему положено проявлять интерес.

— Положено, — опять передразнила Мария. — Ты как заучка из Смольного, Настя. Все по правилам. А жизнь, она не по правилам.

Анастасия промолчала. Она смотрела на великого князя и принцессу, и внутри нее разливалось странное, непривычное чувство. Облегчение. Да, именно облегчение.

Теперь он смотрит на нее. На ту, которая станет его женой. На ту, ради которой приехала сюда, в чужую страну, покинув родной Берлин. А Анастасия наконец может вздохнуть свободно. Ее изгнание — если оно грядет — будет не таким болезненным, потому что рядом появилась новая цель для дворцовых сплетен.

«Меня никто не заметит, — подумала она. — Я просто фрейлина. Одна из многих. Тень среди теней».

Она перевела взгляд на свиту принцессы. Светловолосая баронесса фон Функ стояла чуть поодаль, и Анастасия заметила, как та смотрит на русского офицера, стоявшего у колонны — с темными усами и орденом Святой Анны на груди. Взгляд Каролины был долгим, почти тоскливым — как у женщины, которая видит то, чего не может иметь.

«И у нее свои заботы, — усмехнулась про себя Анастасия. — И у всех свои. Принцесса тоскует по родине, Каролина — по любви, Мария — по власти. А я? Чего хочу я?»

Она не знала. И это было самое страшное.

Мария перехватила ее взгляд.

— Вон та глазки строит нашему офицеру, — сказала она с презрением. — Неужели надеется, что кто-то заметит такую серую мышь? Он — князь Голицын, между прочим. На такой не женится.

— Не злословь, — повторила Анастасия. — Она фрейлина принцессы. Уважай чужую прислугу. И потом, кто знает, куда заведет судьба.

— Ты слишком добра, Настя.

— Я справедлива.

Мария фыркнула и отвернулась, принявшись рассматривать бриллианты на руке какой-то графини.

Церемония продолжалась. Принцессу представили всем великим князьям, самым знатным сановникам. Анастасия стояла в свите, улыбалась, кланялась, когда нужно, и чувствовала, как напряжение покидает ее тело. С каждым часом она становилась все незаметнее — и это было хорошо.

Великий князь Николай Павлович больше не смотрел в ее сторону. Он был занят — полностью поглощен своей будущей невестой. Он подавал ей руку, когда нужно было идти, поправлял стул, когда она садилась (стул, между прочим, обитый малиновым бархатом, стоил как полгода жалованья мелкого чиновника), говорил тихие слова, от которых она краснела. Они выглядели красивой парой — высокий, светловолосый великий князь и стройная, темноволосая (нет, Шарлотта была шатенкой, но при свечах казалась темной) принцесса.

«Хорошая пара, — подумала Анастасия. — Пусть будут счастливы».

Она даже не заметила, что Мария смотрит на нее с каким-то странным выражением — не то зависть, не то злорадство, не то предвкушение.

К вечеру, когда церемония закончилась и фрейлин отпустили, Анастасия вернулась в свои покои. Ариша помогла снять платье, распустить волосы, надеть домашний халат из мягкой шерсти. Анастасия отпустила горничную, села у окна и долго смотрела на Неву. Солнце садилось, окрашивая воду в багровые и золотые тона. На том берегу зажигались огни — в домах, в каретах, на баржах. Где-то вдалеке играла музыка — приветственный концерт в честь принцессы. Слышались арфы и флейты.

— Теперь все будет по-другому, — сказала она себе.

Она не знала, как именно. Но знала, что эта перемена — к лучшему. Великий князь больше не будет на нее смотреть. Мария перестанет язвить (или нет? Скорее, не перестанет, но переключится на другой объект). Императрица-мать успокоится. А она, Анастасия Шаховская, продолжит свою службу — тихо, достойно, незаметно.

Она ошибалась. Но пока не знала этого.