Константинополь, весна 1821 года.

Это случилось внезапно. Как гром среди ясного неба.

Утро выдалось теплым, почти летним. Босфор искрился под солнцем, чайки кричали над водой, и с минаретов доносился призыв муэдзина — протяжный, печальный. Анастасия любила этот час — когда город только просыпался, когда воздух был еще свежим и пахло морем, разогретой сосной и кофе с кардамоном.

Она гуляла почти каждый день в сопровождении слуги — молчаливого грека по имени Михаил, который держался на почтительном расстоянии, но всегда был рядом. Сегодня она свернула в узкую улочку Перы и направилась к небольшой греческой церкви, которую приметила еще месяц назад. Ей нравилась ее тишина, запах ладана, старые иконы с потускневшими окладами. Здесь, вдали от России, ей хотелось иногда заходить под своды храма — чтобы поставить свечу, постоять в тишине, вспомнить мать и отца.

— Ждите здесь, — сказала она Михаилу и вошла внутрь.

В церкви было пусто и сумрачно. Солнечные лучи пробивались сквозь узкие окна, высвечивая танцующие пылинки. Старый священник в черной рясе, с длинной седой бородой, что-то шептал перед алтарем, не оборачиваясь. Анастасия подошла к иконе Богородицы, поставила свечу в железный подсвечник — воск капнул на пальцы, горячо и липко. Она закрыла глаза, прошептала короткую молитву: «За тех, кто в море, за тех, кто в пути, за мужа моего...»

И в этот момент снаружи раздались крики.

Сначала она не поняла. Подумала — ссора на рынке, обычное дело. Но крики становились громче, к ним примешивались звуки выстрелов, звон разбиваемых стекол, лошадиный топот. Священник вздрогнул, обернулся — его лицо было белым как мел.

— Уходите, госпожа, — сказал он по-гречески, крестясь. — Быстро.

Анастасия выбежала на улицу.

Город горел. Вернее, горела улица — три дома были охвачены пламенем, черный дым поднимался к небу, заслоняя солнце. Люди бежали — женщины с детьми на руках, старики, торговцы, бросающие лотки с фруктами и тканями. В воздухе пахло дымом, кровью и жженой шерстью. Где-то плакал ребенок, где-то кричали на турецком: «Убивай гяуров! Режь христиан!»

— Что случилось? — спросила Анастасия у Михаила. Слуга стоял бледный, с расширенными глазами, сжимая в руке подобранную с земли дубину.

— Восстание, графиня. Греки подняли знамя в Дунайских княжествах. Султан приказал резать всех греков в городе. Началось.

Она не успела испугаться. В этот момент толпа завернула за угол — человек тридцать, с ножами, ятаганами, дубинами, некоторые с факелами. Они набросились на старика в черной одежде, который пытался укрыться в подворотне. Священник. Тот самый. Он упал, они продолжали бить его — удары сыпались градом, с глухим, страшным звуком.

— Надо уходить, — Михаил схватил ее за руку и потащил за собой.

Они побежали. Анастасия не знала, куда. Она просто двигалась за слугой, который лавировал между домами, сворачивал в переулки, перепрыгивал через разбитые ящики и трупы. Но толпа нарастала, и их заметили.

— Гяурка! — крикнул кто-то по-турецки. — Христианка! Держи ее!

Они бросились за ними. Михаил закричал, пытаясь загородить ее собой, размахивая дубиной, — но его отбросили в сторону, и он упал, схватившись за голову. Анастасия побежала одна — вверх по узкой, мощенной булыжником улочке, спотыкаясь о камни, цепляясь платьем за острые края стен. Ее прическа развалилась, темные волосы рассыпались по плечам, сердце колотилось где-то в горле, ноги стали ватными.

— Помогите! — крикнула она по-французски, потом по-русски. — На помощь!

Никто не отзывался. Двери домов были заперты, ставни закрыты. Жители прятались, боясь высунуть нос.

Впереди оказался тупик — глухая стена, сложенная из грубого камня, поросшая плющом. Анастасия замерла, прижалась спиной к стене, сжала в кулаке маленький крестик на шее. Преследователи приближались — четверо, с ножами и кривыми ятаганами. Их лица были перекошены ненавистью и азартом, одежда пропитана дымом и потом. Один из них, молодой, с черной бородой, скалился, обнажая желтые зубы.

— Аллаху акбар, — прохрипел он, занося нож.

«Это конец», — подумала Анастасия.

А в это время в русском посольстве Алексей разбирал утреннюю почту. За окном было тихо — только крики чаек и далекий звон колоколов. Он уже собрался отложить перо, когда снаружи раздался звук, заставивший его замереть. Сначала он не понял — показалось. Но крики нарастали, к ним примешались выстрелы, треск, похожий на гром, и звон разбиваемого стекла.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в пустоту. Анастасия.

Она ушла на прогулку больше часа назад. Вчера вечером, за ужином, она сказала, что хочет завтра с утра зайти в ту маленькую греческую церковь на окраине Перы — ей нравится там тишина. Он кивнул тогда, не придав значения. А теперь эта церковь, этот квартал, эти крики...

Он вылетел из-за стола, опрокинув стул. Схватил сюртук, на бегу натянул — пальцы не слушались, пуговицы не попадали в петли. Пистолет — где пистолет? В верхнем ящике стола, заряженный, он всегда держал его на случай беспорядков. Схватил, сунул за пояс.

На пороге посольства он столкнулся с французским атташе. Тот что-то кричал про восстание, про греков, про султана, но Алексей не слушал. Он бежал.

Улицы, которые еще утром были мирными, превратились в ад. Люди метались, женщины с детьми на руках прижимались к стенам, мужчины с дубинами и ножами выкрикивали проклятия. Горели дома — черный дым застилал небо, пахло гарью, кровью и чем-то сладким, тошнотворным. Где-то слева рухнуло здание, взметнув облако пыли и искр.

«Только не опоздать, только не опоздать», — стучало в висках в такт бегу.

Он знал дорогу к церкви — они гуляли там вместе неделю назад. Свернул в переулок, споткнулся о чей-то труп, упал, ободрал ладони, вскочил и побежал дальше. Сюртук мешал, он сорвал его на бегу, бросил — не жалко. Рубашка промокла от пота, прилипла к спине.

Из-за угла выскочила толпа — человек десять, с факелами и ятаганами. Они заорали что-то по-турецки, но Алексей не остановился, рванул в сторону, в узкий проход между домами, протиснулся, едва не застряв. Позади слышались крики, но он уже не оборачивался.

Вот и улица, где стоит церковь. И — о, Господи — у входа никого. Слуги нет. Ее нет. Только разбитая дверь, валяющиеся подсвечники и темное пятно на камнях.

— Настя! — крикнул он, но голос утонул в общем гвалте.

В этот момент из-за угла выбежал, спотыкаясь и держась за голову, Михаил. Его лицо было залито кровью, глаза безумные.

— Граф! Туда! — он махнул рукой в сторону узкой улочки, уходящей вверх. — Они погнались за ней! Четверо! В тупик!

Алексей не помнил, как пробежал эту улочку. Ноги несли сами, сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. В голове билась одна мысль: «Только бы успеть. Только бы успеть. Я не переживу, если с ней что-то случится».

Он свернул за угол — и увидел их. Четыре фигуры в темном, надвигающиеся на прижатую к стене женщину. Ее платье разорвано, волосы растрепаны, лицо белое как мел. И тот, первый, с ножом, уже заносит руку.

— Настя! — заорал он не своим голосом.

И выхватил пистолет.

Анастасия услышала этот крик — сквозь шум, сквозь звон в ушах, сквозь собственное отчаянное дыхание. Голос, который она узнала бы где угодно. Сердце дрогнуло, и в тот самый миг, когда она уже почти сдалась, в ней вспыхнуло что-то — надежда? Нет, просто знание: он рядом, он придет.

И вдруг из переулка слева вынырнул он.

Алексей. Без сюртука, без шляпы, с пистолетом в руке. Его лицо было бледным, глаза горели холодным, страшным огнем. Он выстрелил в воздух — раз, другой. Грохот разнесся по улочке, эхом ударив в стены. Преследователи заколебались, отступили на шаг.

— Отойдите от нее! — крикнул он по-турецки, с акцентом, но твердо. — Она русская подданная. Троньте ее — и вас повесят.

Они переглянулись. Один, тот, что с ножом, сделал шаг вперед — Алексей выстрелил ему под ноги, пуля выбила искры из булыжника. Тот отскочил. Еще секунда — и они развернулись и бросились прочь, исчезая в дыму.

Алексей схватил Анастасию за руку — холодную, дрожащую, — и потащил за собой.

— Бежим!

Они бежали через какие-то дворы, через арки, мимо горящих домов. Он не отпускал ее руки, и она сжимала его пальцы, как единственную опору. Где-то за спиной слышались крики, выстрелы, звон колоколов — греческие церкви били в набат.

Наконец они ворвались в дом — их собственный дом в Пере. Алексей захлопнул тяжелую дубовую дверь, задвинул засов, прислонился к ней спиной. Тяжело дышал. На лбу выступили капли пота, смешанные с копотью.

— Ты жива, — сказал он. Голос его был хриплым.

— Да, — ответила она, задыхаясь. — Ты… как ты меня нашел?

— Я знал, что ты ушла на прогулку. Когда начались беспорядки, я побежал к церкви. Увидел твоего слугу — он был в крови, но живой. Он сказал, что тебя утащили в ту сторону. Я искал… я думал, что опоздал.

Он закрыл глаза. Она увидела, как дрожат его руки — руки дипломата, привыкшие подписывать бумаги, а не держать пистолет.

— Алексей, — сказала она, подходя к нему. — Я здесь. Я жива.

Она обняла его. Он прижал ее к себе так сильно, что затрещали кости. Его лицо уткнулось в ее волосы, и она почувствовала, как он вздрагивает.

— Никогда больше не ходи одна, — сказал он глухо.

— Никогда, — ответила она.

Они стояли, обнявшись, и не отпускали друг друга. Снаружи слышались крики, выстрелы, плач, треск огня. Город погружался в хаос — резня греков началась по всему Константинополю. Но здесь, внутри, было тихо.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он.

— Не потерял.

— Если бы ты умерла…

— Не надо, — перебила она, поднимая голову. — Не надо. Я жива. Мы живы. Это главное.

Он посмотрел на нее. Его зеленые глаза блестели — от слез или от дыма, она не знала. На скулах залегли тени, губы были плотно сжаты.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она замерла.

— Что?

— Я люблю тебя, — повторил он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он перешагивал через пропасть. — Давно. С первой встречи, когда ты стояла у колонны в голубом платье. Я думал, что ненавижу тебя — за то, что ты снишься мне по ночам, за то, что я не могу забыть твое лицо. Но я врал себе. Я люблю тебя.

Она смотрела на него, и слезы текли по ее щекам — горячие, соленые, неудержимые.

— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.

— Не умел. Боялся. Думал, что ты не ответишь. Что ты презираешь меня.

— Глупый, — сказала она, проводя ладонью по его щеке. — Я тоже люблю тебя. Тоже давно. Тоже боялась.

Он поцеловал ее. Не нежно, не осторожно — жадно, как будто хотел выпить ее всю, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Его руки сжали ее талию, притягивая ближе. Она отвечала, вцепившись в его плечи, запустив пальцы в его волосы.

— Я не хочу ждать, — прошептал он между поцелуями.

— Не жди, — ответила она.

Он подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой, — и отнес в гостиную, на широкий диван, обтянутый темно-красным бархатом. Снаружи шумел бунтующий город, но им было все равно.

Они срывали одежду — пуговицы летели на пол, ткань трещала. Она помогала ему расстегнуть рубашку, он — расшнуровать ее корсет. Пальцы дрожали, мешали, но они не останавливались. Когда они наконец остались обнаженными, в комнате царил полумрак — свечи погасли, только огонь из камина отбрасывал красноватые блики на их тела.

Он целовал ее плечи, шею, ключицы, спускаясь ниже. Его язык обводил ее соски, покусывал, заставляя ее выгибаться и тихо стонать. Она гладила его спину, чувствуя под пальцами шрамы — старые, от фехтования, и новые, от ее ногтей.

— Я боялась, что ты никогда не скажешь, — прошептала она, когда он поднял голову.

— Я боялся, что ты уйдешь, — ответил он, глядя ей в глаза.

Он вошел в нее — не грубо, не нежно, а так, как будто хотел слиться с ней в одно целое. Медленно, глубоко, до самого основания. Она выгнулась, обхватила его ногами, вцепилась в спину. Они двигались в ритме, который диктовали страх и облегчение — сначала плавно, потом быстрее, отчаяннее.

— Я люблю тебя, — повторял он, задыхаясь.

— И я тебя, — отвечала она, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как все тело становится одним сплошным нервом.

Она кончила первой — с криком, в котором смешались боль и радость, облегчение и исступление. Ее тело содрогнулось, сжалось вокруг него, и он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, с глухим, протяжным стоном.

Они лежали, переплетенные, мокрые от пота и слез. Снаружи все еще слышались крики, но здесь, в этой комнате, был их собственный мир — теплый, безопасный, настоящий.

— Что теперь? — спросила она, когда дыхание выровнялось.

— Теперь мы будем жить, — сказал он, гладя ее по волосам. — Вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы. Она улыбнулась — впервые так светло, без тени боли, без страха.