Константинополь, весна 1821 года.

Слухи ползли по городу, как змеи по раскаленным камням. Анастасия слышала их на рынке (торговцы вдруг начинали шептаться, замолкали при приближении европейцев), в лавках (греческие лавочники прятали товары, армяне крестились), от слуг (грек-дворецкий, старый Михаил, как-то сказал ей: «Графиня, уезжайте, пока не поздно») и от соседок.

— Греки готовят восстание, — сообщила мадам Дюпон, зайдя выпить кофе. — Мой Жан слышал в посольстве. Вспыхнут все провинции. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе.

— Это слухи, — ответила Анастасия, хотя внутри похолодело.

— Не слухи. Вчера убили греческого монаха в квартале Фанар. Труп бросили в море.

Анастасия не спала всю ночь. Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам с улицы — топоту патрулей, редким выстрелам, крикам петухов. Алексей был в посольстве до поздней ночи, вернулся, когда она уже почти задремала.

Он лег рядом, обнял. Его рубашка пахла табаком и потом.

— Что происходит? — спросила она однажды.

— Восстание, — коротко ответил он. — Началось. В Дунайских княжествах. Греки подняли знамя.

— И что теперь?

— Не знаю. Будет война. Или резня. Посольство готовится к эвакуации.

— Эвакуации? — она почувствовала, как внутри холодеет. — Мы уедем?

— Если понадобится. Но пока остаемся.

Он не добавил «я должен быть здесь». Она и так знала.

Дни стали тяжелыми. Алексей уходил рано утром, возвращался затемно. Анастасия сидела дома, смотрела в окно на улицы, где становилось все больше вооруженных людей. Крики, споры, иногда выстрелы. Она боялась — не за себя, за него.

Ночью он приходил к ней, но теперь они не занимались любовью. Он просто ложился рядом, обнимал, прижимал к себе. Она чувствовала, как он напряжен, как его сердце колотится.

— Ты боишься? — спросила она в одну из ночей.

— Боюсь, — ответил он. — Не за себя. За тебя.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я боюсь потерять тебя.

Он молчал. Потом сказал:

— Никогда не думал, что скажу это, но... ты — единственное, что у меня есть.

— У тебя есть карьера, — горько сказала она.

— Карьера — это пыль. Она не согреет ночью.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Почему ты не можешь сказать мне это днем? За столом? При свете?

— Не умею, — ответил он. — Не знаю как.

— А ночью умеешь?

— Ночью легче. Ночью нет масок.

Она поцеловала его — впервые не в ответ, а сама. Не страстно, а нежно, почти робко.

— Останься, — сказала она. — Не уходи сегодня.

— Я никуда не уйду.

Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и говорили — впервые так откровенно.

— Расскажи мне о себе, — попросила она. — Не как дипломат. Как человек.

— Нечего рассказывать, — ответил он. — Отец — заговорщик. Мать умерла рано. Я вырос в тени позора. Карьера стала моим спасением.

— А я? — спросила она. — Я стала твоим наказанием?

— Ты стала моей женой, — сказал он. — И я не жалею.

— Даже после всего?

— Даже после всего.

Он поцеловал ее в лоб.

— Расскажи ты, — попросил он. — Что ты чувствовала, когда тебя отправили в имение?

— Стыд, — ответила она. — И злость. И страх, что больше никогда не вернусь.

— А когда вышла за меня?

— Отчаяние. И... надежду.

— Надежду на что?

— Что ты окажешься не таким, как я думала.

— И как я оказался?

— Другим, — сказала она. — Лучше.

Он не ответил. Только прижал ее крепче.

В ту ночь они занимались любовью не как раньше — не яростно, не молча. Медленно, нежно, почти благоговейно. Он целовал каждый сантиметр ее тела, она гладила его спину, его плечи. Они смотрели в глаза друг другу, и впервые за все время не было ни масок, ни стен.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Что это кончится. Что мы не успеем.

— Не говори так, — сказал он. — Мы успеем. Мы будем жить.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она заснула у него на груди. Он не спал, смотрел в потолок и думал о том, что война — это всегда смерть. И никто не знает, кто будет следующим.

Но сейчас, в эту минуту, она была с ним. И он был с ней.

Этого было достаточно.