Константинополь, весна 1821 года. Несколько дней спустя.

Город еще не успокоился. Патрули — турецкие янычары с ятаганами наголо — ходили по улицам, кое-где дымились пожарища, греческие кварталы были оцеплены. В воздухе висела тяжелая, тревожная тишина — та, что бывает перед новой бурей. Только крики муэдзинов с минаретов нарушали ее, да изредка доносились отдаленные выстрелы.

Анастасия почти не выходила из дома. Она сидела у окна, смотрела на Босфор — серый, спокойный, равнодушный — и думала о том, что их жизнь изменилась за один день. Вчера они были чужими, сегодня — любящими. Или нет? Они всегда любили, просто боялись признаться. Три года брака, три года холодных дней и страстных ночей — и вот наконец слова, которые все изменили.

Алексей вернулся из посольства поздно вечером. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, но в его взгляде читалось облегчение. Он снял сюртук и повесил его на спинку стула.

— Есть новости, — сказал он, садясь рядом с ней на диван.

— Хорошие или плохие?

— И те, и другие, — ответил он, беря ее за руку. Пальцы у него были холодными. — Восстание разрастается. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе. Началась резня. Уже убито несколько тысяч.

Анастасия почувствовала, как внутри холодеет. Она вспомнила того священника — как он упал, как его били. И Михаила, который лежал в крови на мостовой.

— Нас это касается?

— Нас — нет. У меня дипломатический иммунитет. Но посольство рекомендует покинуть город. Всем европейцам. Немедленно.

— Когда?

— Как можно скорее. Через неделю отходит французский корабль в Италию. Я договорился о местах.

Она смотрела на него, ожидая продолжения. Он вздохнул, провел рукой по волосам — непослушная прядь упала на лоб, как всегда, когда он волновался.

— Меня переводят, — сказал он. — Во Флоренцию. Дипломатическая миссия в Константинополе закончена — восстание сделало невозможным дальнейшее пребывание. Теперь новое назначение.

— Флоренция, — повторила она. — Италия.

— Да. Там спокойнее. Там можно жить.

Он взял ее за руку, посмотрел в глаза — серьезно, без тени улыбки.

— Ты поедешь со мной?

Она улыбнулась — впервые так светло, без тени сомнения.

— Я всегда буду с тобой, — ответила она. — Разве ты не знал?

Он обнял ее, прижал к себе так крепко, что она почувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, спокойно.

— Боялся спросить.

— Глупый.

Они сидели в полумраке, глядя на огни Константинополя за окном — желтые, дрожащие, неспокойные. И не говорили ни слова. Но теперь это молчание было другим — не холодным, а теплым, полным невысказанной нежности.

— Что мы будем делать во Флоренции? — спросила она.

— Жить, — ответил он. — Просто жить. Без масок, без страха, без приказов.

— Это возможно?

— Попробуем.

Она повернулась к нему, поцеловала в щеку, в уголок губ, в подбородок.

— Я верю тебе.

Они начали собираться на следующий день. Вещей было немного — большую часть того, что привезли из Петербурга, решено было оставить. Анастасия отобрала самое необходимое: три платья (темно-синее, серое, зеленое), книги (Вальтер Скотт, Байрон, мадам де Сталь), шкатулку с письмами от матери и брата, маленький портрет отца в серебряной рамке. Крестик на шее — не снимала никогда.

Алексей разбирал бумаги в кабинете, сжигал ненужные в камине (пепел от дипломатических секретов смешивался с пеплом от углей), упаковывал документы в кожаный портфель. Иногда они сталкивались в коридоре — узком, с низким потолком, — и он останавливался, чтобы поцеловать ее. Быстро, украдкой, как будто боялся, что кто-то увидит.

— Здесь нет никого, — смеялась она, прижимаясь к нему.

— Привычка, — отвечал он, целуя ее в шею.

— Отвыкай.

Он не отвыкал. Но целовал уже не украдкой, а открыто, не боясь слуг.

В день отъезда они вышли из дома рано утром. Город просыпался — осторожно, как больной после тяжелой болезни. Редкие прохожие жались к стенам, лавки были закрыты, на перекрестках стояли вооруженные патрули. Анастасия оглянулась на белые стены своего дома, на фонтан во дворе, где журчала вода, на балкон, где они пили кофе по вечерам и смотрели на звезды.

— Жалко? — спросил Алексей, помогая ей сесть в карету.

— Немного, — ответила она. — Но я рада уехать.

— Я тоже.

Он сел рядом, и карета тронулась. В порту их ждал французский бриг «Санта-Мария» — небольшое судно с белыми парусами, готовое отчалить. Когда корабль отошел от причала и взял курс на запад, Анастасия стояла на палубе, смотрела, как тают очертания Константинополя — минареты, купола мечетей, стены дворца Топкапы, — и чувствовала, как с каждым вздохом отпускает прошлое.

— О чем думаешь? — спросил Алексей, подходя сзади и обнимая ее. Ветер трепал его волосы, и она улыбнулась, почувствовав знакомый запах табака и моря.

— О том, что мы наконец-то вместе, — ответила она. — По-настоящему.

— Это только начало, — сказал он.

— Я знаю. И я готова.

Они стояли на палубе, обнявшись, и смотрели, как за кормой тает берег. Впереди была Италия — новая страна, новая жизнь, новые надежды.

И они были не одни.